Вороны
Шрифт:
Когда Дима оказался в нужном ему корпусе, который он искал по всему комплексу среди других корпусов, его взгляду предстала обыкновенная больница с обыкновенными больничными длинными коридорами и с обыкновенными желтоватыми стенами, увешанными всевозможными поучительными плакатами.
Нужный кабинет находился в правом крыле и по счету был первый. Дима взглянул на время в телефоне – можно было стучаться.
– Заходите, – донеслось по ту сторону двери.
Неуверенно Дима дернул за ручку и вошел.
Солнце, светившее из большого окна напротив, на мгновение ослепило его. Спиной
– Проходите смелей, – подозвал он, сделав соответствующий жест свободной рукой. – Вы Дмитрий Скобцов, верно?
Дима кивнул в подтверждение.
– Да, это я.
Так или иначе пришлось подойти ближе, чтобы его сделавшийся тихим голос хоть как-то долетал до чужих ушей.
– Присаживайтесь.
Дима присел.
– Меня зовут Роман Филиппович. Я знаком с вашей историей, – он взял медицинскую карту с другого конца стола и, открыв ее, начал перечислять. – Депрессия, деперсонализация… Набор стандартный, но в вашем случае требующий особого подхода. На капельницы вы ходили, медикаменты принимали. Сегодня я пропишу вам новую терапию, будем тестировать, пока не добьемся ощутимых сдвигов, а то я смотрю вы немного вялый, заторможенный… Или я не прав?
Он с ожиданием посмотрел на Диму.
– Правы. Наверное.
Потом Роман Филиппович задал несколько вопросов, касающихся личной жизни: как дела с окружением, работает ли, учится ли, какие увлечения, есть ли девушка – и все это несмотря на то, что в личном деле данные факты написаны черным по белому. Дима был терпеливым. Должно быть, такова работа врачей, им нужно выстроить контакт с пациентом и самим оценить степень преобладания болезни по некоторым, видным невооружённым глазом факторам, которые заметны только при личной беседе.
В конце Роман Филиппович дал Диме распечатанный лист с какими-то сложными названиями и обозначениями.
– С этим листом зайдешь в пятый кабинет, получишь лекарства на два дня. Там тебе скажут, как и когда их принимать. Увидимся, получается, послезавтра в десять.
Держа в уме все наставления, Дима получил таблетки и добрался до дома.
В пустой квартире было холодно и неуютно, словно это и не его квартира вовсе. Дима сбросил с себя обувь и пошел на кухню, чтобы закурить. Одиночество, которое никак нельзя было назвать «гордым», казалось, проникло во все жилы и фибры, и Дима понял, что на протяжении всего этого бесконечного скольжения по наклонной жизни он всегда был один. И дело не в том, что он не ощущал никакой поддержки – наоборот, поддержка была, – а в том, что его никто не мог понять в полной мере. Никто не знает, каково это – когда в голове бардак, а на душе пустота. Никто не знает, каково это, когда в мыслях словно гаркают своим зубодробящим голосом вороны, не оставляя в покое ни на секунду. Никто не знает, что это такое – потерять связующую нить с этим миром и быть от него болезненно оторванным.
Вместе с тем Дима понимал, что он, возможно, не хочет этого навязанного ему лечения. Какой в нем смысл, если он наверняка знал, что не доживет до тридцати? Да, такими
Одно держало на плаву – знание, что где-то там есть глубоко возлюбленные люди, ради которых стоило держаться.
По крайней мере, надо было постараться.
Билет на поезд – куда неважно
Дима посещал больницу в течение месяца. Не сказать, что этот месяц был плохим, но что и хорошим – тоже. С кровати его поднимало только слово «надо», и все его шаги в переносном и буквальном смысле были продиктованы привитой ему в больнице так называемой вынужденностью. Ну и еще Дима ходил на прием потому, что ему было просто скучно сидеть дома. Не безвылазно, конечно – раз в два дня он ходил в магазин, чтобы купить Ирису еды и самые необходимые продукты вроде яиц, молока, мяса и круп. Создавать кулинарные шедевры не было сил, поэтому он ограничивался скромными завтраками, обедами и ужинами. В больнице его часто спрашивали, как он питается, и он обычно отвечал «нормально», не соврав ни разу, и на том его совесть была чиста.
– Знаете, думаю, вам обязательно стоит походить на наши занятия, – в один из приемов заметил ему Роман Филиппович. – Хотя бы раз пять.
– Занятия?
– Да, занятия, – подтвердил врач. – Мы зовем их «психообразование». Там наши лучшие специалисты раскладывают все по полочкам, вкладывают в ребят самые фундаментальные вещи, которые стоит знать о собственной психике. Многие знакомятся на психообразовании и активно общаются, тем самым поддерживая друг друга. Кстати говоря, – Роман Филиппович посмотрел на наручные часы, – занятие начинается через полчаса.
Учитывая то, что совет был дан довольно-таки назидательным образом, советом он считался лишь наполовину. Скорее, это настойчивая рекомендация, против которой у Димы не имелось никаких аргументов.
Само собой, в первый раз он отнесся к этому мероприятию скептично. Одно удивляло – количество молодых людей, которых он видел в коридорах и которые позже столпились у кабинета, где должно было проходить психообразование. После стационара и после увиденного здесь Дима наконец понял значение фразы «болезни молодеют», что было достаточно прискорбно.
Внутри кабинет оказался большим и круглым и больше напоминал аудиторию. Правда стулья там стояли полукругом, так, чтобы всем было удобнее видеть стоящую у стены магнитно-маркерную доску.
Что сказать, после этой встречи «анонимных психопатов» Дима испытал смешанные чувства. Молодая женщина-психолог объявила темой занятия ранние стадии депрессивных расстройств. Смешанные чувства Дима испытал потому, что подобные занятия требовали от человека определенную степень открытости и откровенности. Психолог просила каждого по кругу назвать пережитые ими признаки ранней стадии и подробно описать их, однако, когда очередь дошла до Димы, он воспользовался волшебным словом «стоп», которое, как было обговорено в начале занятия, означало, что участнику дискуссии крайне неприятно говорить или вспоминать о чем-либо.