Вороны
Шрифт:
Если по-честному, то Диме так или иначе было немного лучше, чем тогда, когда он испытывал самый пик депрессии. Психоз ушёл, на прощание оставив попорченные нервы, и воспоминания о нем навсегда запечатлелись в диминой голове. Если представить, что жизнь – это чередование чёрных и белых полос, то можно сказать, что сейчас жизнь Димы плавно перетекала из чёрного цвета в темно-серый, обозначая тем самым определенный маленький, совсем крохотный прогресс.
В день приёма новых таблеток ему стало плохо. Не прошло и двух часов, а он уже мчался в туалет, чтобы вывалить туда весь свой не успевший перевариться завтрак.
Потом, когда ему стало легче, он пошёл к Павлу Илларионовичу, чтобы сказать о произошедшей ситуации, и, исходя из этого, ему снова поменяли терапию. На этот раз все обошлось без «сюрпризов».
Среди пациентов Дима насчитал трех, которые благополучно выписались из стационара. Одним из них был сосед по палате – Сережа, – и он с радостью рассказывал о том, что здесь ему действительно помогли. На лице у него читалось удовлетворение и, как он сам сказал, вновь приобретенная способность радоваться жизни. Конечно, после выписки ему еще предстояло посещать врача, а затем ходить в амбулаторный кабинет[6], но это все мелочи. Так все и протекало в своем естественном порядке: новые лица поступали, старые – выписывались.
Для Димы шло только начало второй недели.
Дима привык к местной еде. Варианты имелись самые разнообразные: от творожной запеканки до куриной котлеты с рисом. Тетя Рита как могла старалась радовать пациентов своей на удивление вкусной стряпней, напоминающей отголосок детства, когда в школьной столовой тебе давали те же самые запеканки и котлеты с пюре.
Иногда он отказывался от еды, и пока тетя Рита шла обслуживать другую палату, отдавал свою порцию Сене, а порой он немного поковыряет ложкой свою порцию, смажет ее, визуально делая меньше, и отдаёт обратно, но тетю Риту невозможно было провести такими трюками, поэтому она часто ворчала.
– Свои химические чипсы и соки употребляете, а настоящую еду не понимаете! Что за поколение пошло?
В целом персонал больницы, включая тетю Риту, был внимательным и чутким к своим пациентам. Максимальную грубость, которую можно было от них услышать, это громкое безапелляционное «Скобцов!», когда Диму вызывали либо к врачу, либо принимать медикаменты. Больше всего Дима симпатизировал психологу – Дарье Ивановне. Павел Илларионович хоть и подходил к делам основательно, ему все равно не хватало шарма при общении; обычно он общался твердо, по существу и с лаконичностью, то бишь без лишних слов. С Дарьей Ивановной можно было посмеяться или улыбнутся – жаль только Дима делал это крайне-крайне редко. Не в том он был состоянии, когда можно растрачивать имеющиеся крохи энергии на то, без чего бы он смог спокойно прожить день-другой.
Насчитывались уже одиннадцатые сутки диминого пребывания в стационаре. Днем, как раз после обеда, когда животы пациентов набиты едой, а тело требует подчиниться сладостной лени, Дима и Сеня лежали на своих кроватях, закинув руки за головы. Они остались одни в палате, потому что другие толпой пошли «воевать» за один-единственный телевизор в попытке навязать какую-нибудь свою
– Через пять дней меня выпишут, – глухо сказал Сеня. – Было бы неплохо оторваться.
– Оторваться? Как же? – Диме было правда интересно, потому что Сеня был своеобразным парнем, и его планы на ближайшее будущее тоже могли быть своеобразными.
– Наверное, заказал бы три пиццы, выпил бы какую-нибудь дрянь типа колы в одно лицо. Даже ни с кем не поделился бы. Так-то.
– Если честно, я ожидал большего, – ответил Дима, не прислушавшись к этому «бы» в должной мере.
Сеня еще сильнее внезапно посерьезнел.
– Если говорить более ответственно, то, наверное, надо бы целиком пересмотреть свою жизнь. Знаешь, я ведь как и ты попал сюда полностью потерянным, даже несмотря на то, что у меня наблюдалась гипомания. Но я познал и другую сторону биполярки и осознал, сколько в стране и в мире людей с такими же проблемами. Поэтому, думаю, податься в волонтерство – не такой уж плохой вариант. Где-нибудь в психиатрической области.
– Такое где-то есть? – с сомнением Дима изогнул бровь.
– Что-то похожее да есть.
– Что ж, альтруизм – благое дело, – он искренне оценил порыв товарища.
Оставшееся время до выписки длилось очень медленно, лениво, как из-под палки. Дима только и делал, что жил одними лишь биологическими инстинктами: поесть, поспать, сходить в туалет, снова поесть и снова поспать. Ничего не случалось и ничего не могло хоть как-то расшевелить Диму и прогнать его аморфное состояние.
Диме казалось, что со своей бедовой головой он прошел через огонь и воду, но все же к одному дню он не был готов.
В один день он просто шел в туалет, наблюдая за уже привычной картиной неприкаянного скитания пациентов по общему коридору. Только спустя несколько секунд Дима понял, что та грань, которая разделяет «неприкаянное скитание» от ведомой толпы, оказалась перейдена. Это было заметно по целенаправленной походке каждого пациента в сторону мужского туалета. Толпа зевак забаррикадировала собой проход в уборную. В той стороне раздавались «охи» и «ахи», кое-кто даже взвизгнул. Дима поднялся на мысочках, чтобы поглядеть, что произошло, и увидел раскинутую на полу окровавленную руку.
Дима не видел тела целиком из-за любопытных голов людей и фигур склонившихся над ним врачей.
Произошло нечто страшное. Осознав это, Дима моментально отвернулся. На нетвердых ногах он дошел до диванов и телевизора, чтобы отыскать Сеню и известить его о происшествии, потому что ему необходимо было выплеснуть малоприятные эмоции. У диванов Сени не оказалось. Дима заглянул в их палату.
– Сеня?
Молчок.
– Сеня! – чуть громче позвал он. – Сен…
Дима замер.
В глазах мгновенно помутнело.
Словно продираясь сквозь густой, веющий осязаемым напряжением морок, Дима дошел до туалета и упрямо протиснулся сквозь переговаривающуюся людскую массу.
– Пропустите!
Кто-то наступил Диме на ногу.
– Дайте пройти!
На его пути встал рослый мужчина в медицинской форме, преграждая дорогу.
– Нечего тут смотреть, парень.
Из-за его плеча Дима увидел бледное лицо своего товарища. Мертвого товарища.
Диссонанс точно обухом ударил по его голове. Этого не могло быть. Это никогда не должно было стать правдой.