Восемь
Шрифт:
В центре ее, примерно в шести или семи милях от нас, возвышалась пурпурно-золотая, освещенная последними лучами солнца квадратная гора с плоской, будто стол, вершиной. Одинокая гора посреди широкой долины.
— Айн-Каабах там, — сказал Камиль, показывая на нее в окно машины.
— Наверху? — спросила я. — Но я не вижу никакой дороги…
— Дороги нет, только тропа, — ответил он. — Несколько миль по болотистой почве в темноте, затем вверх по пешей тропе. Но сначала мы должны перебраться через мост.
Мост был
Это был шаткий, непрочный мост, сделанный словно на скорую руку. Возможно, его построили десять лет назад, а может быть, и все сто. Сам мост был узким, по нему могла проехать только одна машина, и наша вполне могла оказаться последней. Внизу с ревом билась об опоры могучая и бурная горная река.
Камиль осторожно тронул машину. Колеса ухоженного черного лимузина въехали на грубое покрытие. Я почувствовала, как мост зашатался под нами.
— Вы не поверите, но в разгар лета эта речка пересыхает, превращается в болото на весь жаркий сезон, — сообщил Камиль.
Он говорил шепотом, словно боялся, что звук его голоса окажется той самой соломинкой, которая переломила спину верблюда, и мост под нами рухнет.
— Как долго продолжается жаркий сезон — минут пятнадцать? — спросила я.
В горле у меня пересохло от страха. Машина продолжала ползти вперед.
Бревно или что-то в этом духе с силой ударилось об опору внизу, и мост содрогнулся, как от землетрясения. Я вцепилась в подлокотник и не отпускала его, пока машина не остановилась.
Только когда передние колеса «ситроена» выехали на твердую почву, я решилась перевести дыхание. А когда и задние колеса коснулись земли, сумела расслабить пальцы. Камиль остановил машину и посмотрел на меня, ухмыляясь во весь рот от облегчения.
— Женщины часто просят мужчин немного покатать их по магазинам, — сказал он.
Дно долины выглядело слишком топким, чтобы выдержать машину, и мы оставили ее на каменном выступе возле моста. Болото, заросшее высокой грубой травой, пересекали козьи тропы. Можно было разглядеть следы их копыт на влажной почве.
— Хорошо, что на мне подходящая обувь, — сказала я, печально глядя на свои босоножки, состоявшие из одних только золотистых ремешков.
— Разминка на свежем воздухе пойдет вам на пользу, — заметил Камиль. — Женщины кабилов ходят пешком, причем с ношей в шестьдесят
— Я должна верить вам, потому что мне нравится ваша улыбка, — сказала я ему. — Не могу придумать никакой другой причины.
— Каким образом можно отличить бедуина от кабила? —спросил он, когда мы шагали по влажной траве.
— Это что, местная шутка?
— Нет, я серьезно. Бедуина можно отличить по тому, что он не показывает зубы, когда улыбается. Показывать задние зубы и вовсе неприлично — считается, что это может накликать беду. Понаблюдайте за Эль-Марадом и увидите.
— Так он не кабил? — спросила я.
Мы брели по пологому берегу реки, уже сгущались сумерки. Впереди маячил Айн-Каабах, озаренный последними лучами солнца. На лугах, которые простирались перед нами, пестрели лиловые, желтые и красные цветы, с наступлением темноты они уже складывали лепестки.
— Этого никто не знает, — ответил Камиль. — Он пришел в Кабил много лет назад и поселился в Айн-Каабахе. Понятия не имею, откуда он взялся и чья кровь течет в его жилах.
— Я смотрю, вы не очень-то жалуете его, — заметила я. Камиль некоторое шагал молча, потом проронил:
— Трудно любить человека, который ответствен за смерть твоего отца.
— Смерть! — вскрикнула я и прибавила шагу, чтобы нагнать своего спутника.
Одна из моих босоножек соскользнула и потерялась в траве. Камиль остановился и подождал, пока я разыщу ее.
— Что вы имеете в виду? — спросила я, снова выбираясь на тропу.
— У них был общий бизнес, у моего отца и Эль-Марада, — ответил он, пока я надевала босоножку, — Мой отец отправился в Англию торговать, но на улицах Лондона его ограбили и убили.
— То есть лично Эль-Марад в этом не замешан? — спросила я, поравнявшись с ним.
— Нет, — сказал Камиль. — Он даже оплатил продолжение моей учебы из доходов от доли в бизнесе, принадлежавшей моему отцу, так что мне не пришлось возвращаться из Лондона и прерывать обучение. Но дело он оставил себе. Я ни разу не написал ему и пары слов благодарности. Именно это я имел в виду, когда говорил, что он удивится, увидев меня.
— Тогда почему вы считаете, что он ответствен за смерть вашего отца? — не отставала я.
Было видно, что Камилю не хочется говорить об этом. Каждое слово давалось ему с трудом.
— Не знаю, — пробормотал он тихо, словно пожалел, что обвинение сорвалось у него с языка. — Возможно, мне просто хочется так считать.
Больше мы не проронили ни слова, пока пересекали долину. Дорога к Айн-Каабаху вилась вокруг горы. Подъем от подножия до вершины занял полчаса, последние пятьдесят ярдов мы шли по широким ступеням, выбитым в камне и отполированным множеством ног.
— Чем местные жители зарабатывают себе на хлеб? — спросила я, когда мы наконец поднялись на вершину.