Восемь
Шрифт:
Францией правили женщины, это Морис знал точнее и лучше, чем кто-нибудь. И хотя по французским законам женщины не могли наследовать трон, они всегда получали власть другими средствами и соответственно подбирали кандидатов,
— Теперь приведите в порядок драпировки Валентины, нетерпеливо говорил Давид. — Вам придется подняться на помост, ступени позади.
Морис, хромая, поднялся на помост высотой в полтора метра и встал за спиной Валентины.
— Итак, вас зовут Валентиной? — прошептал он ей на ухо. — Вы очень
— А вы очень распутны для того, кто одет в пурпурную сутану епископа! — дерзко ответила девушка.
— Прекратите шептаться! — вскричал Давид. — Поправляйте ткань! Свет почти ушел!
И когда Морис двинулся, чтобы поправить ткань, Давид добавил:
— Ох, Морис! Я же не представил вас. Это моя племянница Валентина и ее кузина Мирей.
— Ваша племянница! — вскричал молодой человек, отдернув руку от покрова, словно обжегшись.
— Любимая племянница! — добавил Давид. — Она моя подопечная. Ее дед был одним из моих самых близких друзей, он умер несколько лет назад. Герцог де Реми. Полагаю, ваша семья знала его.
Мирей изумленно посмотрела на Давида.
— Валентина, — продолжал художник, — этот джентльмен, поправляющий твой покров, — очень известная фигура во Франции. В прошлом председатель Национального собрания. Позвольте представить вам монсеньора Шарля Мориса де Талейрана-Перигора, епископа Отенского…
Мирей, ахнув, вскочила на ноги, подхватив ткань, чтобы прикрыть грудь. Валентина же испустила такой пронзительный визг, что у ее кузины чуть не лопнули барабанные перепонки.
— Епископ Отенский! — кричала Валентина, пятясь от него. — Сам дьявол с копытом!
Обе молодые девушки соскочили с помоста и выбежали из комнаты. Морис посмотрел на Давида с кривой усмешкой.
— Обычно я не вызываю такого эффекта даже после яростных постельных баталий, — прокомментировал он.
— Похоже, ваша репутация бежит впереди вас, — ответил Давид.
Давид сидел в маленькой столовой, располагавшейся сразу за студией, и смотрел на рю де Бак. Морис устроился спиной к окну, в кресле, обитом сатином в красно-белую полоску, за столом из красного дерева. Стол был накрыт на четверых: несколько ваз с фруктами и бронзовые подсвечники, расписанные цветами и птицами фарфоровые приборы.
— Кто бы мог подумать, что девицы так испугаются вас? — сказал Давид, вертя в руках шкурку от апельсина. — Примите мои извинения за эту неловкость. Я был наверху, девушки согласились переодеться и спуститься к завтраку.
— Как так случилось, что вы стали опекуном всей этой красоты? — спросил Морис. Он повертел в руках бокал с вином и сделал глоток. — Слишком много счастья для одного. Тем более для человека вашего склада. Просто расточительство, да и только.
Давид бросил на него быстрый взгляд и ответил:
— Не могу не согласиться с вами. Ума не приложу, как управляться
— Ее отъезд не был связан с прибытием ваших обожаемых «племянниц»? — спросил Талейран, подсмеиваясь над незавидным положением художника.
— Вовсе нет, — печально сказал Давид. — Моя жена и ее семья верны роялистам. Они возражают против моего участия
в Собрании. Они считают, что художник из буржуазии, которого поддерживала монархия, не может открыто выступать на стороне революции. С тех пор как пала Бастилия, мои отношения с женой стали очень напряженными. Она выдвинула мне ультиматум: требует, чтобы я отказался от поста в Национальном собрании и прекратил рисовать политические полотна, иначе она не вернется.
— Но, мой друг, когда вы открыли свою «Клятву Горациев», люди толпами приходили в вашу студию на Пьяцца дель Пополо, чтобы возложить цветы перед картиной. Это был первый шедевр новой Республики, а вы стали ее избранным художником.
— Я знаю об этом, а вот моя жена — нет, — отметил Давид. — Она забрала с собой в Брюссель детей и хотела взять моих воспитанниц. Однако одним из условий моего с аббатисой договора было то, что девочки будут жить в Париже, за это я получаю содержание. Кроме того, я принадлежу этому городу!
— Их аббатиса? Ваши воспитанницы монахини? — Морис чуть не лопнул от смеха. — Какая приятная неожиданность! Отдать двух молодых девушек, Христовых невест, под опеку сорокалетнего мужчины, к тому же не являющегося им кровным родственником. О чем думала эта аббатиса?
— Девочки не монахини, они не принесли обета. В отличие от вас, — добавил Давид назидательно. — Кажется, именно эта суровая старая аббатиса предупредила их о том, что вы — воплощение дьявола.
— Учитывая мой образ жизни, в этом нет ничего удивительного, — признал Морис. — Тем не менее я удивлен, услышав, что об этом говорила аббатиса из провинции. Я ведь старался быть осмотрительным.
— Если наводнять Францию своими незаконнорожденными щенками, будучи возведенным в сан служителем Бога, значит проявлять осмотрительность, тогда я не знаю, что такое неосмотрительность.
— Я никогда не хотел становиться священником, — резко ответил Морис. — Но приходится обходиться тем, что досталось тебе по наследству. Когда я навсегда сниму с себя это облачение, я впервые почувствую себя по-настоящему чистым.
В это время Валентина и Мирей вошли в маленькую столовую. Они были одеты в одинаковые серые платья прямого покроя, которые дала им аббатиса. Искру цвета добавляли лишь их сияющие локоны. Мужчины поднялись, чтобы приветствовать девушек, и Давид пододвинул им стулья.