Восходящие потоки
Шрифт:
Правда, врачи сказали, что, хотя я и могу помереть в любой момент, но могу и задержаться на этом свете на много лет и прожить еще черт знает сколько, может, даже переживу этих сраных врачей и дотяну до Страшного cуда. Эскулапы говорят, что таковы особенности моей болезни, и ни одно светило не сможет определить, когда я загнусь. Что за страна! Никто ни черта не знает! Но, брат, страшно, ох, как страшно! И все-таки хорошо, что у меня вдруг появились деньги, не знаю, что бы я делал без них…"
В ответ я сказал, что он слишком серьезно относится к жизни.
"Дурень, я не к жизни отношусь серьезно, — рассердился
Тогда я сказал Карлу, что врачам верить нельзя. И осмотрел Карла с головы до ног.
"Тем более что явных признаков увядания не вижу".
"А неявных?"
"Из неявных могу назвать седину в бороде и беса в ребре…"
Кстати, к вопросу о смерти…
Как-то одним чистым сентябрьским утром Карл затащил меня на Ваганьковское кладбище. Карл всегда был чутким другом, этого у него не отнять, и он из каких-то отдельных моих высказываний сделал вывод, что у меня с душой творится что-то неладное, и решил помочь мне справиться с унынием.
И действительно, я переживал нелегкий период. Все у меня разладилось. Я стал плохо спать, а если спал, "такое, мама, снилось!"
Я давно нигде не бывал, словом, это было время апатии и мизантропии. И, как это случается с рефлектирующими людьми, я был очень недоволен собой. У меня не было планов на будущее. Я не знал, что буду делать завтра и послезавтра. Да что там, я не знал, что буду делать через час.
Единственно, что мне удавалось делать более или менее плодотворно, это писать книгу жизни. Да и та была пока лишь в голове.
Я не мог писать больше того, что предлагали мне жизнь и мое таинственное "я", в котором мне очень хотелось разобраться. С некоторых пор я уверовал в то, что книги и жизнь очень похожи. Человеку не дано прозревать свой завтрашний день. Этим искусством не владеют даже сумасшедшие.
С книгами, настоящими книгами, та же история. Если ты пишешь настоящую книгу, то ты не знаешь, что случится с твоими героями на следующей странице. И это происходит не потому, что ты забыл составить планчик сочинения, а потому, что ты пытаешься написать правду, подбрасываемую тебе по столовой ложке из иных сфер.
Уверен, так писали великие. План — это для графоманов, ворующих объедки со столов гениев.
Достаточно вспомнить Льва Толстого, который однажды решил следовать плану и уже начал писать роман о декабристах, а в результате заехал совсем в другую сторону, родив "Войну и мир".
Итак, неким свежим ранним утром мы с Карлом оказались на кладбище.
— Я знаю, что тебе надо. Вид могил, — сказал он и положил мне руку на плечо, — настроит тебя на мысли о возвышенном, вечном и отвлечет от мирского, то есть от низменного. — Карл прикрыл глаза, став похожим на доброго крокодила. — А это как раз то, в чем нуждается каждый придурок, который стал слишком много копаться в себе.
Я знал, что прогулки по кладбищенским аллеям всегда бодрили Карла и придавали ему оптимизма.
— Погуляем, — говорил он приподнятым тоном, — здесь тенисто и, слава Богу, народу мало. Знал бы ты, как мне надоели люди! Я имею в виду живых. Толку от них, как от козла молока. Одно радует, что среди них подаются женщины. Если бы не это… Я не человеконенавистник, избави Боже, но… все-таки
Мы бродили по обширному кладбищу, изредка бросая взгляды на надписи, выбитые на мраморе и граните. Попадались презабавные.
— Взгляни! — я указал Карлу на скромный серый камень с веселенькой искрой. Надпись на нем гласила:
"Мертвых в землю, живых — за стол!
Савва Варнавович Преферансов-Мертваго
1800 — 1882"
— Кем был этот шутник с жизнерадостной фамилией? Попом расстригой, пропившим серебряные ризы и золотые стихаря? Конным заводчиком, истратившим состояние на шампанское и цыганок, всяких там Глаш и Катек с сумасшедшими черными глазами? Мне хочется думать, что умер он во время шумного застолья, это единственно достойная смерть для субъекта с такой необычной фамилией… Какой симпатичный покойничек! — проворковал Карл.
— Согласен, очень симпатичный, — я уже чувствовал, как по телу разливается приятное тепло. Посещение кладбища начало оказывать на меня благотворное воздействие: похоже, Карл был прав.
— Да и этот совсем не плох, — я подвел Карла к следующей могиле.
Мы увидели эпитафию.
"Память о тебе бессмертна!
Балдан Калганович Изотопов, купец первой гильдии
1819 — 1895"
— Еще одно доказательство того, что смерть может быть пошлее жизни… — цинично заметил Карл. — Интересно, чем это он был так славен, этот незабвенный Балдан Калганович? Может, тем, что в один присест мог выпить два литра водки и высадить целый котел ухи из белорыбицы? Или тем, что субсидировал строительство первой в Москве общественной уборной? Черт бы побрал всех этих мертвяков и тех, кто закопал их под булыганами с такими идиотскими призывами к вечности! А вот еще одна замечательная эпитафия, ты только посмотри! Что они все сговорились, что ли?
Мы приблизились к могиле, обнесенной ржавой покосившейся оградой.
Придав голосу благоговения, я прочитал:
"Ты был велик соответственно имени своему!
Капитон Капитонович Шляпенжоха
1700 — 1902"
— Вот это я понимаю! 202 года! Непостижимо! — поразился Карл. — Прямо-таки библейский возраст, если только кладбищенский каменотес не был вдребезги пьян, когда долбил эти циферки… О, незабвенный и великий Капитон Капитонович! Интересно, кем он был, этот Шляпенжоха? Башмачником? Или разносил по домам толстовские брошюры о нравственности? Или под покровом ночи колуном кроил черепа прохожим? Похоже, мы с тобой угодили в заповедник гоголевских персонажей.
Следующая эпитафия была прочитана Карлом медленно и торжественно:
"Лучше мне умереть, нежели жить!
Ираида Уродова-Чернозубова.
Ушла из жизни 1 января 1887 года"
— Сколько глубокого, поистине философского смысла и вселенской тоски в этих пронзительных словах! Действительно, лучше умереть, чем жить под такой фамилией… И такие тетки вертят нами! Господи, а ведь, наверно, был какой-то ясноглазый поручик, милый воспитанный мальчик, который сходил с ума по этой Ираиде Уродовой! Когда же мы научимся вертеть женщинами, как они вертят нами?