Восьмое Небо
Шрифт:
Дребезжание графина, поначалу едва слышное, становилось все громче. Ему начали вторить уцелевшие оконные стекла из числа тех, что еще остались в рамах. Это выглядело нелепо, почти как магический выброс «Воблы», один из ее невинных и бесполезных фокусов. Но дребезжание нарастало, очень быстро его подхватили чернильницы и пресс-папье, тихонько заворчала на своих местах мебель. В этот хор вливались все новые и новые голоса, отчего он набирал силу, креп, возвышался, до тех пор, пока не превратился в зловещий, заполнивший все помещение, гул. На глазах у Дядюшки Крунча писчие принадлежности стали двигаться на столах, на пол посыпались с серебристым звоном осколки. Мистер
– Что это за дьявольщина, «Барбатос»? – недоуменно поинтересовался он, хлопая ресницами с застрявшими в них комочками туши, - Что происходит?
Дядюшка Крунч не слышал голоса гомункула «Восьмого Неба», но отчетливо видел, как темнеет даже под густым слоем грима лицо мистера Роузберри.
– Низкочастотная вибрация в породах острова? Нарастает? Так прекрати ее! Что? Ты же не хочешь сказать, что… Великая Роза!
Подхватив обеими руками юбки, мистер Роузберри вдруг бросился к ведущей вниз лестнице, даже не обернувшись в сторону едва державшейся на ногах Ринриетты. На ходу он бормотал ругательства себе под нос, иногда мужским голосом, иногда женским, и воздух, пропитанный злым могуществом «Барбатоса», едва не искрил вокруг него.
С лестницы послышался частый перестук каблуков. Управляющий распорядитель так спешил, что мог бы дать фору матросу, спускающемуся по трапу. Сбитая с толку Алая Шельма молча смотрела ему вслед. Она выглядела сбитой с толку, оглушенной, и Дядюшка Крунч мог ее понять. В тот миг, когда она уже приготовилась к смерти, смерть вдруг обманула ее, выкинула какой-то нелепый трюк, обернула все фарсом. Это было похоже на очередную насмешку Розы.
Охватившая зал вибрация уже не казалась причудливым магическим фокусом, она быстро превращалась в утробный гул, от которого стулья сами собой подпрыгивали на ножках, а груды мусора дребезжали по углам. С отвратительным хрустом по оконным стеклами зазмеилась изломанная трещина. Одно, второе, третье… Штаб-квартира «Восьмого Неба» все больше напоминала внутренности попавшего в зону турбулентности корабля. Только здесь не было ни тяжелой мебели, ни привинченных к полу столов, ни протянутых внутри отсеков штормовых креплений…
– Что за чертовщина? – пробормотала Алая Шельма, беспомощно озираясь, - Что происходит?
– Н-н-ннет времени объяснять, прелессс-с-ссстная капитанес-с-сса. Поверьте мне на слово, вам не стоит бб-б-б-быть свидетелем того, что здесь сейчас п-п-пппроизойдет.
Голос гомункула звучал так, словно он действительно побывал на всамделишном Восьмом Небе – и вернулся обратно. Едва слышимый, дрожащий, заикающийся, он, тем не менее, звучал немногим громче треска оконных стекол, и этого было довольно.
– «Малефакс»! – капитанесса едва не вскрикнула от неожиданности, - Ты жив!
– Едддд-два ли это м-м-ммоя з-ззаслуга, - выдавил бесплотный гомункул неразборчиво, - П-ппросто у «Б-б-ббарбатоса» внезапно возникло много п-п-ппроблем на острове. Ему ппп-ппришлось снять контроль с м-ммммоих структур и я этт-ттим вв-ввоспользовался. Д-даю ссс-ссвязь с К-корди. Врем-ммени совсем н-нет.
Дядюшка Крунч вдруг осознал, что может двигаться. Что черная жижа, затопившая было его изнутри, стремительно рассасывается, а вместе с ней исчезает и стойкий запах гнили, окружавший «Барбатоса». Он неуверенно попытался пошевелиться – и правая рука, неохотно скрипнув, подчинилась. Постепенно все его члены обретали чувствительность, недостаточную, чтоб ощущать их в полной мере, но достаточную
Хвала Розе, он мог двигаться. А значит, еще не полностью выработал свой ресурс.
– Ринни! Ринни! Ты меня слышишь? Ринни!
Голос ведьмы был едва слышен в сотрясаемой вибрацией зале, но, едва услышав его, Дядюшка Крунч испытал невыразимое облегчение – словно прохладный ветерок вторгся в грохочущую обжигающую бурю.
– Слышу, Корди! – капитанесса оглянулась, словно ожидала увидеть в разгромленном зале саму Сырную Ведьму, - Что… Что происходит? Это вы натворили?
– Нет времени! Уходите!
– Что?
– Прочь! Выбирайтесь из здания!
– Почему?
– Оно сейчас рухнет!
– Погоди, не так быстро, нам надо спуститься…
– Нет!.. – голос Сырной Ведьмы на несколько секунд смолк, перекрытый клокочущими в магическом эфире помехами, - Не вниз! Остров сейчас развалится!
* * *
Дядюшка Крунч глухо застонал.
– Что вы натворили?! Нельзя было оставлять вас двоих без присмотра!
– Это все Тренч… Неважно, просто выбирайтесь из здания! Не вниз – вверх!
– Какого дьявола нам делать на крыше дома, который вот-вот развалится? – рявкнул Дядюшка Крунч, и подавил желание треснуть себя грузовым захватом по лбу, - Ах дьявол, «Вобла» же над нами!.. Вы сможете удержать корабль на месте, мальки?
– Да! Вверх!
Не теряя времени, Алая Шельма бросилась к распростертому у стены Габерону и залепила канониру оглушительную пощечину. Тот застонал и медленно открыл глаза. Нога его была согнута под неестественным углом, причиняя, должно быть, ужасную боль. Дядюшка Крунч знал, что человеческая плоть необычайно слаба. А еще он знал, что человеческая плоть необычайно упряма. Настолько, что иной раз даст фору закаленной стали.
– Подъем! – крикнул он, осторожно приподнимая грузовой клешней канонира за ворот камзола, - Нет времени! Вверх!
Ринриетта тем временем привела в себя Шму. Та не сразу поняла, где находится, а когда поняла, первым делом метнулась с испуганным возгласом к Габерону.
– Ты ранен, Габби?
– Полный порядок, - Габерону приходилось говорить сквозь зубы, сдерживая дыхание, - Но, кажется, мне понадобится деревянная нога. Как думаешь, красное дерево еще не вышло из моды?..
– Нога на месте, - буркнул Дядюшка Крунч беззлобно, помогая канониру подняться, - Обычный перелом. Но танцевать на ней ты будешь не скоро… А ну вверх! На крышу! Шму, тащи этого балабола! Ну!
Ассассин была ниже Габерона на две головы, а уж по комплекции и вовсе терялась на его фоне, но каким-то образом сумела поддержать канонира под руку.
– Держись за меня. Я вытащу.
– Благодарю покорно, госпожа баронесса, - Габерон заскрипел зубами от боли, - Но ваша настойчивость меня смущает. Неужели все готландцы столь чужды тактичности?..
Ассассин внезапно выпрямилась, так, что ее лицо оказалось почти вровень с согнувшимся канониром, а глаза их вдруг и вовсе оказались совсем близко. И в этот раз она не отвела взгляд. Напротив, впилась в его лицо так, словно хотела, чтоб оно было последним, что она видит.