Восьмой ангел
Шрифт:
Раскрасневшаяся Мари победоносно взглянула на сестру: слышала?
Ольга Славина снова ехала в Питер. Тем же поездом и, что любопытно, тем же вагоном. Девятым. Только место теперь было в середине.
Пожалуй, только войдя в вагон и удобно устроившись в мягком кресле, Славина почувствовала себя в безопасности. Нет, за последние сутки ровным счетом ничего нового не случилось. Никто не рвался к ней в квартиру, не беспокоил звонками, не угрожал
Ольга уговаривала себя, что в этом нет ничего странного: Макс-то думает, что она по сей день в Турции и вернется оттуда только завтра. Почем ему знать, в какую передрягу она попала? Наверное, представляет, как она дрыхнет целыми днями под полосатым тентом, ест, пьет, смотрит фильмы, то есть набирается сил, как они и договаривались, чтобы приехать и начать работать.
Работать… Вот как раз работы-то у нее и нет. Со вчерашнего утра. С того самого момента, когда она дергающейся рукой, несколько раз зацепив до дырки тонкую канцелярскую бумагу, написала, что с приказом ознакомлена, но категорически не согласна.
Удивительно! Она всего лишь успела дойти до своей редакции от кабинета шефа, а о ее отстранении уже знала вся студия! Самые разные люди, знакомые и незнакомые, вроде бы по делам, заскакивали к ним в корреспондентскую, спрашивали что-то неважное и невнятное, сверля глазами Ольгину спину, склонившуюся над столом, когда она складывала в пакет свои вещи.
Взгляды были говорящими и очень откровенными. Одни — жалостливыми, другие — злорадными, третьи — остро любопытными.
Падение знаменитой Ольги Славиной, такое внезапное и непонятное, причем с самого журналистского Олимпа, произошло так стремительно, что никто толком не ведал, как к этому относиться. Да, честно говоря, по большому счету в это падение никто до конца не верил. С чего вдруг? Ни причин, ни повода… Конечно, все знали о трагедии в Кольской тундре, но всем также было известно, как досталось тогда самой Славиной. За что же вдруг теперь? Выяснилось что-то новое и ужасное?
Вряд ли. Журналистов такого класса, как Славина, могут турнуть с работы лишь за одно — явное расхождение с линией партии и правительства. Но и для этого надо, чтоб данное расхождение было цинично и нагло озвучено в федеральном эфире. А тут? Славина не сдавала никакой новой программы. В эфире шли плановые, отснятые давным-давно. Тогда — за что?
Половина коллег — Ольга хорошо знала нравы, царящие на студии, — конечно, уже сбегали к самому осведомленному человеку — Мусе. Но и Муся не могла ничего внятно объяснить. Лишь закатывала глаза и тыкала наманикюренным пальцем в начальственную дверь — мол, слова не добьешься. Но уж если со Славиной обошлись так, значит, виновата она по самые уши!
Наконец, Ольге надоела непрекращающаяся экскурсионная программа сотрудников, и она, подойдя к двери, просто повернула в ней ключ, отсекая и себя, и редакцию от собравшейся у двери очереди.
—
— Не знаю, Пашик, честное слово, не знаю, — грустно ответила Ольга. — Наверное, главный пристроит вас куда-нибудь. Без дела не останетесь. Таких профессионалов, как вы, с руками оторвут.
— Ну, а с тобой что? Когда на работу?
— А этого я не знаю тем более. Думаю, что сюда — уже никогда, — хмуро процедила Ольга.
— Оль, но вся эта история как-то связана с Мурманском? — продолжал допытываться монтажер.
— Да, связана. И больше не спрашивай ничего, а? Мне надо самой разобраться. Честное слово, я почти ничего не понимаю. — Ольга попросила об этом с такой болезненной жалобностью, что коллега лишь вздохнул и отвернулся к монитору.
Девушка перебирала бумаги, скопившиеся в столе, безжалостно выбрасывая их пачками в корзину. Некоторые откладывала в отдельную стопку: могут еще понадобиться для работы.
Для работы? Какой? Ее только что выгнали!
В голове параллельно друг другу шевелились две мысли. Одна по многолетней привычке выталкивала из уголков мозга давно вынашиваемые планы программ. На месяц, на полгода, на год. А вторая безжалостно и ядовито подначивала первую: какие планы? О чем ты? Ты больше не работаешь на телевидении!
Как? — наивно удивлялась первая.
Да так!
А где я тогда работаю?
А нигде.
Телефон на Ольгином столе звонил поминутно. Трубку она не брала — зачем? Это уже не ее телефон и не ее стол.
Монтажер, уставший от бесконечных трелей, дотянулся до ее стола, рявкнул в трубку: «Да!» — и тут же неуверенно протянул ее Ольге.
— Может, поговоришь? Это тебя, Шульгин из Питера.
Витя Шульгин, главный редактор Питерской телестудии, был давним Ольгиным другом, еще со студенчества. Неужели и до него уже дошло?
— Слушаю, — отозвалась Славина деревянным голосом.
— Лелек, — радостно ворвался в гулкое ухо Витькин бас. — Как дела? Говорят, ты в Питере недавно была, даже не позвонила. Нехорошо! Мобила твоя молчит…
— Я номер поменяла, — равнодушно сообщила Ольга.
— Лелек, случилось что? — насторожился Шульгин. — Голос какой-то не твой.
— А ты не знаешь?
— Что? Что я должен знать? — забеспокоился приятель. — Лелька, быстро колись, что стряслось! Тут рядом со мной твоя подруга сидит, тоже тебя потеряла.
— Кто? — ради приличия спросила Ольга, понимая, что сейчас никакие подруги ей не нужны. Не до них.
— Лелька! — тут же появился в ухе родной голос Машки. — Куда ты пропала? Что там у тебя?
— Маша… — Ольга так обрадовалась этому голосу, этим родным ноткам, этому искреннему беспокойству, — Маша… — и, не сдержавшись, всхлипнула.
— Лелька, — мгновенно услышала ее состояние подруга, — у тебя неприятности? С Максом поссорилась? Заболела?