Война за небесный мандат

За морем, в далеком Китае, и рядом — в степях травяных — тангуты, кидани, бохаи и сотня народов других, в тулупах и белых перчатках, одеты в броню и халат, сходились в бесчисленных схватках за вечный Небесный Мандат.

Войну прекращали на время — торговцы, используйте шанс! И только монгольское племя нарушило

этот баланс, когда воплощение духа, китайцам и туркам назло, бесстрашный воитель Джамуха все кланы собрал под крыло. Разбивший своих антиподов, носивший кинжал в башмаке, он звался «Владыкой народов» — «гурханом» на их языке. Слагавший печальные вирши, любимец монгольских мужчин, молочного брата казнивший — как звали его, Темуджин? Теперь неприятностей ждите, граница — тончайшая нить, а этот степей повелитель задумал весь мир покорить.

Тогда в поднебесном Пекине, владевшая Севером всем, сидела династия Цзиней, не ждавшая этих проблем.

— Совсем обнаглели араты, нелегкая их принесла! — с тоской приказал император отправить к монголам посла. Зависнуть в гостях у гурхана на месяцев шесть или пять, расстроить монгольские планы и тщательно все разузнать.

Кобылки, жевавшие травку, и в небе паривший орел, не знали, что в ханскую ставку приехал пекинский посол. Он был полководец известный, сразивший немало врагов, их души отправивший в бездну! Воспитан, умен и толков. Рожденный для вечного боя, до гроба любивший войну…

— А как называли героя?

— Пусянь из семейства Ваньну. Но раз приказал император, Пусянь отказаться не смел — оделся в костюм дипломата и прибыл в монгольский удел.

Сначала прохладно и сухо, на что-то обижен при том, Пусяня встречает Джамуха. Но после, забыв обо всем, в шатре, что натянут упруго, и ночью, и в солнечный день, обнявшись, как два старых друга, сидели монгол и чжурчжень.

И там они спорили долго, скрепившие тайный союз. Не двинуть ли сразу на Волгу? Кому угрожает индус? Быть может, горит император желанием тайным давно разрушить державу Ямато и к черту отправить на дно?

Запутавшись в картах и планах, сменили тональность речей. О славе и доблестях бранных, о крепости острых мечей, о шлемах из бронзы и меди, о звоне пластинок и шпор, о том, как сражались соседи — об этом пошел разговор.

Пусянь возмущается глухо:

— Мой друг, разберемся в конце…

Тогда отвечает Джамуха с усмешкой на темном лице:

— Сильны и могучи чжурчжени, но в яростной битве одни монголы не знают сомнений, не ведают страха они.

Живот, словно бочка раздулся, горит от похлебки гортань — под самое утро вернулся в палатку посольства Пусянь. Но в этих бессмысленных спорах добыл информацию он.

Услышал таинственный шорох. Подумал: «Убийца, шпион! Наверное, враг недобитый мне шлет из Китая привет», — решил полководец сердитый и выхватил свой арбалет. Раздался чудовищный выстрел! Упал чернокнижный колдун, убитый стрелой из баллисты посланник империи Сун.

— Измена! — Пусянь догадался. — Нам в спину направили нож! Монгольский подлец собирался

продать нас китайцам за грош! И вот, под прикрытием жатвы, убийцу ко мне подослал! А как же священные клятвы и дружба, что он обещал?! Я больше не жду ни минуты! Достала меня болтовня!

В удобные туфли обутый садится Пусянь на коня. Готовый скакать без оглядки до самых пекинских ворот. Однако бежит из палатки Джамуха и громко орет:

— Откуда такая обида?! Зачем ты сидишь на коне?

— Заткнись, подколодная гнида. Ты братом не можешь быть мне!

На миг онемевший от гнева, Джамуха кричит, возмущен:

— Потомок ходившей налево, проклятый пекинский шпион! Рожденный в смесительном браке, пропивший наследство отцов!

— Ты сын желтоухой собаки, пожравший своих мертвецов!

И так они долго ругались, забыв про войну и любовь, потом наконец-то расстались и больше не встретились вновь.

Приятно домой возвратиться!

Исходу чудесному рад, Пусянь приезжает в столицу, идет во дворец на доклад. В саду, что небесного краше, под шепот гаремных богинь, сидел, от забот подуставший, владыка империи Цзинь. С одной из пекинских художниц неспешный ведет разговор, а дюжина юных наложниц пытается радовать взор.

— На этом волшебном портрете, я выгляжу, словно живой, — с тоской император заметил (он слился навеки с тоской). — Я видел такой в мавзолее, где бывший лежит хуанди… Но кто там, в начале аллеи? Пусянь, дорогой! Проходи.

— Владыка, монголы опасны. Их тысячи взрослых мужей…

— Министры с тобою согласны. О прочем я знаю уже. Про быстрые точные стрелы, и реки, бегущие вспять. Мой друг, ты не справился с делом. Придется тебя расстрелять. А может, — сказал император, — другим разгильдяям урок, как символ грядущей расплаты, я дам тебе тонкий шнурок?

Пусянь, возмущенный словами, что только услышали все, стоял, окруженный цветами, в своей первозданной красе. Вернувшись домой из пустыни, такого исхода не ждал! И тут же решение принял.

— Я жизнью своей рисковал! Ты просто подлец, человече! — воскликнул великий герой. — Я был батальонный разведчик, а ты — писаришка штабной! Предавшись разврату и блуду, забыл про Небесный Мандат! Я сам императором буду, а ты отправляешься в ад!

Ужасной обидой раздавлен, как с места сорвавшийся пес, он выхватил острую саблю и голову гадине снес.

Засунув в глубокую нишу пугающий труп мертвеца, с мечом окровавленным вышел Пусянь на ступени дворца. Как филин вращая глазами, презрев нарастающий гул, он поднял имперское знамя и голову сверху воткнул. От шока упав на колени, как самый последний холуй, ему поклонились чжурчжени и крикнули громко:

— ВАНЬСУЙ!!!

— Ваньсуй! Императору слава! Ваньсуй! (Это значит «Банзай!») Ваньсуй, Золотая Держава!

Молчит подневольный Китай.