Возжигатель Свеч

Филенко Евгений

— Кто видел своими глазами хотя бы одного демона? — гаркнул староста и снова икнул. И опять устоял, лишь поглубже вогнал в землю свою палку. — Может, их и не бывает вовсе!

— Те, кто воочию повидали демона, уж ни с кем не поделятся впечатлениями, — сказал Ман. — Особенно если рядом не было человека вроде меня…

— А тигр бродит вокруг деревни, — оборвал его староста. — Он-то уж точно есть!

Большой Ман снова оскалился.

— Но почему я должен любить вас? — спросил он. — Вас, жалкое стадо свиней, которые ни к чему нив годны. Даже крышу починить…

— Он оскорбляет нас! —

завопил Сун-Середняк.

— Дурак ты, — отозвался Гао. — В наших краях свинья — кормилица, мы ее «матушкой» называем.

— Да, я оскорбляю вас, — продолжал Ман. — Вы — всего лишь скот, жрущий да пьющий. Не уверен, что вам достанет духу хотя бы поколотить меня этими палками, что заготовлены в ваших руках. Взбесившаяся собака обратила бы всех вас в бегство, не то что тигр. Нет, я не люблю вас. И никогда не полюблю. Это выше моих сил. Я презираю вас.

Что-то обожгло его запястье.

Изменившись в лице, Ман вытряхнул из тлеющего рукава сальную свечу.

Свеча горела необычным пламенем цвета чистой бирюзы.

«Презрение, — думал Ман, и сердце его исполнялось радости. — Вот то чувство, что воспламенило наконец мою свечу. Глупец, я думал, что есть только одно сильное чувство, присущее тому, кто намерен защищать этих людей от демонов. Разве они заслуживают любви? Зачем свинопасу любить свиней, когда ему нужно, чтобы они были целы и нагуливали жир? Вот и я — никакой не охранитель этому перепуганному стаду. Я пасу их, и этого достаточно. Я не научился любить их. Что ж! Пусть любовью, возжигает свою свечу кто-нибудь иной. Я обойдусь презрением. Да ведь и они платили мне той же монетой все это время. И ничего, что мой путь — это путь одиночества. Это не самый страшный страх. Главное — моя свеча горит. Так всегда бывает: когда приходит демон, толпа обращается в бегство. А один остается. Что может один? Демон способен убить его. Но демон должен знать, что на его пути непременно окажется преграда, и разбой не будет ему в радость».

Ман поднял свечу на уровень лица. Слабый, почти не различимый при свете дня огонек внезапно полыхнул факелом в сторону сгрудившихся во дворе людей.

Толпа шарахнулась.

— Убирайтесь с моего пути! — воскликнул Ман.

12

Тигр, насытившись, дремал в кустарнике, когда его обоняние потревожил запах новой добычи, а слух был уязвлен хрустом сухой травы под чьей-то непугливой поступью. Тигр даже удивился тому, что жертва сама идет к нему в пасть. Как и подобает настоящему охотнику, он известил о своем присутствии горловым рыком. Но шаги приближались.

Зверь вскинулся на все лапы сразу, прижал уши и взревел, уже не скрывая своей ярости. Никому не было позволено нарушать послеобеденный покой властелина лесов, не понеся за то соразмерной кары.

Тигр выскочил из укрытия, охлестывая себя хвостом. Припал к земле, чтобы сделать прицельный, последний прыжок.

Но слегка промедлил.

Потому что в руках человека был огонь. Необычный, невиданный огонь, лишенный дымного запаха. Огонь цвета чистой бюрюзы.

— Ты вернешь мне тело господина Фа, — увещевающе сказал Большой Ман. — Потому что мы должны похоронить его по закону предков. И будет лучше тебе

навсегда покинуть эти края. Иначе кто-то — я либо городские охотники — непременно убьет тебя. Я знаю: ты понимаешь мою речь. Всякий зверь, отведавший человечины, становится немного демоном…

От ненавистных звуков человеческого голоса тигр осатанел. Огонь, не похожий ни на что прежде виданное, вовсе не страшил его.

Тигр оттолкнулся от земли и ринулся на человека.

Одновременно навстречу ему прянуло и колдовское бирюзовое пламя.

Тигр пронизал этот призрачный занавес, подобно копью, которое, будучи брошено, ничем не может быть остановлено… Уже в полете он обратился в собственный скелет, лишенный незначительнейших следов дивного меха и могучей плоти.

Но прыжок завершить он все же сумел.

13

Староста, в новом халате с вышитой цаплей, стоял посреди двора и с напускной строгостью следил за тем, как протекает ремонт дома Большого Мана.

Девица Цветок Мандарина, прижимая к груди лубяной короб, поклонилась ему на бегу.

— Иди, иди, — благосклонно промолвил староста. — А ежели он попросит чего, так ты уж того… сама знаешь.

Затем он свирепо посмотрел на Суна-Середняка и рявкнул:

— Поворачивайся, ленивая скотина! Еще раз замечу, что ты принялся за «дважды шесть» вместо того, чтобы работать — всю холку измочалю палками!

Сун, горестно скривившись, прикинулся, будто проявляет небывалое усердие.

— То-то же, — проворчал староста. — Глядите у меня, сброд… Ну, я пошел, — объявил он в пространство. — Дел невпроворот. И осмотрщика трупов принять, и к визиту высокородного господина Лю приготовиться. Эх, жаль, тигриной шкуры нельзя преподнести…

Едва только он удалился со двора, как Сун-Середняк бросил недотесанную доску и улегся в тенечке, закинув руки за голову.

— Может быть, еще поработаем? — робко спросил холуй-помощник.

— Успеется, — буркнул Сун.

— Но ведь тигра он и вправду сжег своей свечкой. Я сам видел: одни кости, белые-белые, будто сахарные…

— Подумаешь! — фыркнул Сун. — Я бы тоже так сумел, кабы меня ^,учить этому Ремеслу битых пятнадцать весен. Да только некогда мне пустяками заниматься. Я человек серьезный, работящий.

Влажный полумрак дома был исполнен запаха трав. Большой Ман, укутанный под горло стареньким одеялом, лежал на циновке, глаза его были смежены. Голова и правая рука, безвольно брошенная поверх одеяла, были замотаны тряпьем. Сквозь пеструю ткань проступали черные пятна крови. В изголовье сидел старик Чу и что-то толок в каменной ступке.

— Вот хорошо, — сказал он, завидев Мандаринку. — Хорошо, говорю, что пришла. Побудь с ним. А то за всем глаз нужен. Того и гляди последнее растащат, покуда хозяин хворает. А я схожу в лес, еще травок пособираю.

— Как здоровье господина Мана? — осведомилась Мандаринка, опустив глаза.

— Жар его мучает, — сказал старик Чу. — Но это пройдет, надо думать. И уж тогда беспременно встанет Большой на ноги. Если, конечно, раньше не помрет.

Когда старик ушел, Мандаринка заняла его место в изголовье и положила узкую ладошку на горячий лоб Большого Мана.