Возжигатель Свеч

Филенко Евгений

— Ладно, — прохрипел староста. — Надо тебе знать, что от этого визита зависит моя судьба. Ведь если господину Лю придется по нраву мое усердие, он может отозвать меня из ссылки. И я вернусь в город, забуду эту грязную дыру… но запомню твою услугу. Клянусь престолом Нефритового Государя, клянусь древом Фусан и всеми его золотыми воронами — если это случится, уезжая, я оставлю тебе мой дом и мои деньги.

— Господин староста не нуждается в клятвах, чтобы придать вес своим словам, — сказал Ман.

— Так мы договорились? — спросил тот с надеждой.

— Мы не договорились.

— Грязный бездельник, —

сказал староста, поднимаясь. — В конце концов, я могу тебе приказать.

— Вне всякого сомнения, — сказал Ман. Он тоже привстал и согнул спину в легком намеке на поклон. — Но я могу отказаться. И когда господин староста за непослушание казнит меня либо пыткой приведет в немощное состояние, он останется один на один не только с тиграми, но и с демонами.

— Значит, ты не отрицаешь, что твое Ремесло состоит в изгнании демонов? — спросил староста, ткнув пальцем в разложенные повсюду книги.

— Глупо было бы отрицать то, что самоочевидно. Хотя в соответствии с древней традицией Ремесла я ношу титул ничтожного Возжигателя Свеч. Но я действительно призван оберегать людей от демонов. И не могу заниматься чем-либо иным, кроме своего Ремесла.

— Тебе запрещено, или ты не хочешь? — грозно спросил староста.

— Мне не запрещено ничего под этими небесами. Я могу возделывать землю и обрабатывать дерево. Могу толстеть от пищи и вина. Могу завести десять жен и сто детей. А могу и просто блудить. Я сам устанавливаю себе границы. И моя честь не велит мне ослаблять ремесленное рвение. Я должен быть всегда наготове. Я не могу отвлекаться. Ибо может случиться, что, когда явится демон — подлинный демон, а не его жалкое подобие, — я окажусь неспособен к своему ремеслу.

— Вот почему ты бездельничаешь денно и нощно вместо того, чтобы хотя бы поправить собственный дом!

— Я не умею чинить крышу и стены. Я умею только изгонять демонов. Но то, что мой дом в таком жалком состоянии, мешает мне. Я до сих пор не могу привести себя в состояние полной готовности. Я постоянно отвлекаюсь. И я не могу зажечь свою свечу…

— Засунь эту свечу себе в жопу! — прорычал староста.

Перед тем как в гневе удалиться, он наподдал ногой некстати подвернувшуюся книгу. На протяжении этой сцены Ман стоял недвижно, во все том же учтивом полупоклоне, но на лице его застыла гримаса нескрываемого презрения.

10

— Ты, гнусный придурок, — сказала старуха Ай необычайно ласково. — Куда тебя опять понесли демоны?

Фа пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он задумчиво. — Наверное, в соседнюю, деревню. Мне скучно здесь. Все же десять лет и зим на одном месте — огромный срок.

Утро, рассвет — стаи черных ворон, Вечер, закат — стаи черных ворон… [2]

2

Ши У. Пер. с китайск. И. Смирнова.

Я всем надоел, и мне все надоело. Каждый день — одни и те же лица. Одни и те же слова. Одни и те же укоры. Мол, Фа — дармоед, пустослов,

пьяница. Будто я пью больше других. А хотя бы и больше! Ведь никто не виноват в том, что я знаю столько слов, сколько никто другой в этой паршивой деревне.

— И ты хочешь прослыть мудрецом в другом месте? — фыркнула старуха.

— Быть может, там никто не знает еще, что Фа — пустяковый человек. — Он помолчал, потуже увязывая мешок с небогатыми пожитками. — Быть может, я еще успею хоть разок начать все сызнова.

— Чем тебе не по нраву жизнь прежняя? — окрысилась старуха. — Сыт и пьян, одет, обласкан… Или это Большой Ман сбил тебя с панталыку своими речами?

Фа засмеялся.

— Да уж, речист Большой Ман просто на диво, — сказал он.

Старуха глядела на него, и ей хотелось плакать. Она обратила свой взгляд в собственную душу, чтобы подыскать особенно добрые слова, которые могли бы удержать Фа, вынудить его остаться.

— Ты, засранец, — наконец произнесла она. — Небось уворовал у меня чего-нибудь?

— Ага, — признался Фа. — Чайник и мешочек меди. Прощай, матушка.

Он нахлобучил поношенную четырехугольную шляпу, поклонился и покинул веранду.

— Тигр съест тебя! — крикнула старуха Ай.

— Тигры не питаются дерьмом, — откликнулся Фа, не оборачиваясь.

— Но ведь на тебе не написано, что ты дерьмо, — проворчала старуха. — Что работящему человеку в тягость, дикому зверю — в радость…

Она ушла в кухню, испытывая непривычное чувство душевной пустоты. Как будто умер кто-то особенно близкий, не сказав прощального слова, не отпустив грехов, не обещав передать поклон тем, кто удалился к Желтым истокам еще раньше. Хотя не было случая, чтобы Ай горько убивалась по своим покойникам… Не понимая, что с ней происходит, старуха разбила две почти новых чашки, накричала на кошку Крысу и попусту оттаскала за волосы Мандаринку.

Пустяковый же человечишко Фа, выйдя за деревню, ощутил небывалую легкость на сердце. Ему хотелось не идти, а бежать вприпрыжку. Словно он вдруг скинул с плеч долгие годы гнувший его к земле и в то же время совершенно никчемный гнет. На протяжении примерно четырех ли [3] пути он распевал во все горло любовную песню на тангутском языке, сбиваясь и с хихиканьем припоминая стершиеся за ненадобностью слова. Потом с чувством продекламировал строфы эпической поэмы собственного сочинения, которую затеял во славу государя еще в бытность свою столичным студентом. В особо возвышенных местах он, никого уже не стыдясь, обливался слезами умиления.

3

Ли — 400 метров.

Иногда он вступал в спор, то мысленно, то вслух, с кем-то незримым.

— Конечно, — бормотал Фа. — Куда тебе тягаться со мной в болтовне? Ты ни в чем не убедил меня. Ты просто сидел и смотрел на меня с презрением. Потому что это единственное чувство, какое можно питать к людям вроде меня. Даже не так… Ты смотрел на меня, как будто я — лучина, которую неведомо кто из наилучших побуждений выстрогал из драгоценного красного дерева. И теперь я догораю, обращаясь в бесполезную золу и пепел. А тебе невыносимо жаль, что дерево употреблено столь неподобающим способом…