Враг стрелка Шарпа

Корнуэлл Бернард

Сержант Хакфилд, верный сын англиканской церкви, не утерпел и выплюнул сухую былинку, которую безмятежно жевал до того:

– Кровожадные?! Чья бы корова мычала, Харпс! Ты в своей ирландской глуши ничего не слышал об инквизиции? Да по части убийств мы – дети в сравнении с твоими римскими приятелями!

– Хватит! – рявкнул Шарп.

Перепалки на религиозные темы были в роте обычным делом, но сейчас, с учётом душевного состояния Харпера, спор мог перерасти в нешуточную ссору. Видя, что ирландец, несмотря на окрик, уже открыл рот

для достойного ответа проклятому еретику, Шарп гаркнул на него:

– Уймись, Патрик!

Убедившись, что мир восстановлен, он повернулся в ту сторону, где ракетчики заканчивали долгие приготовления к стрельбе, и отвёл душу, на все лады костеря их нерасторопность.

Растянувшийся на стылой земле лейтенант Прайс сдвинул с лица кивер, приоткрыл один глаз и поучительно сказал:

– Всё оттого, что мы работаем в воскресенье. «Не жди толку, коль не чтишь День Господень» – как любит повторять мой папаша.

– И число нынче тринадцатое, – мрачно дополнил его сержант МакГоверн.

– В воскресенье мы работаем, – терпеливо растолковал Шарп, – чтобы уложиться в срок, вернуться в батальон и отпраздновать Рождество с ножкой гуся, обещанного майором Форрестом, в одной руке и стаканом рома из запасов майора Лероя – в другой. Если вас, лейтенант, это не устраивает, сейчас же сворачиваемся и с песнями возвращаемся во Френаду. Так как?

Прайс надул губы и капризно пропищал:

– А что вы мне купите на Рождество, дяденька майор?

Сержанты засмеялись.

Люди капитана Джилиленда, наконец, управились. Шарп встал, отряхнул с когда-то щегольских кавалерийских рейтузов траву и комья земли:

– Пора.

Четвёртые сутки Шарп возился с командой Джилиленда и всё больше убеждался в правоте генерал-майора Нэна. Ракеты были эффектными, зрелищными, но ужасающе неточными.

Со слов капитана Джилиленда, горячего энтузиаста этого адского оружия, ракеты уже сотни лет использовались в Китае. Шарп и сам помнил их по Индии, где ракеты состояли на вооружении всех туземных армий. До встречи с Джилилендом стрелок в глубине души питал надежду, что британские снаряды, плод современной инженерной мысли, окажутся лучше расцвечивавших небо над Сирингапатамом.

Ракеты Конгрива почти ничем не отличались от фейерверков, пускавшихся на торжествах в Лондоне, только были крупнее и делились на два типа: малые, длиной около трёх с половиной метров, из коих сантиметров шестьдесят приходилось на пороховой цилиндр, увенчанный ядром или камерой с картечью, остальное – на шест; у больших, девятиметровых, двадцатикилограммовая туба с порохом, поставленная на попа, высотой превышала человеческий рост. Взрываясь даже рядом с целью, такой снаряд разносил её в пух и прах.

Тренируя людей Джилиленда, Шарп раздражённо думал, что в его жизни это самая бессмысленная трата времени, потому что взаимодействие с пехотой – последнее, в чем нуждаются ракетчики.

Впрочем, имелась у изобретения Конгрива своя, завораживающая математика.

В обычную батарею входило шесть орудий, обслуживаемых ста семьюдесятью двумя канонирами на ста шестидесяти лошадях. В минуту такая батарея производила двадцать выстрелов.

Ракетчики при том же количестве коней и обслуги выпускали в минуту девяносто зарядов. Полный боекомплект в тысячу четыреста ракет выстреливался за четверть часа – несбыточная мечта для любого пушкаря. Сверхоружие, если бы не одно прискорбное обстоятельство. Из двенадцати пушечных выстрелов с пятисот шагов цель поражали, в среднем, десять. Джилиленд прыгал от радости, если из пятидесяти пущенных ракет хоть одна просверкивала вблизи мишени.

Шарп убрал (в который раз за эти дни?) своих парней, охраняющих ракетчиков, с линии огня. Прайс махнул с дальнего края долины: «Готово, сэр!» Шарп посмотрел на Джилиленда и дал отмашку: «Огонь!» Выстреливалось двадцать малых ракет. Каждая лежала на низком открытом лотке у самой земли. Канониры поднесли к фитилям огонь, и два десятка снарядов почти одновременно рванулись вперёд. Вой наполнил долину, заглушая восторженное улюлюканье солдат Шарпа. Ракеты набирали скорость, волоча за собой дымно-искряные хвосты, от которых вспыхивала бурая ломкая трава.

Один из снарядов задел в полёте почву, палка сломалась, и он уткнулся в грунт, выбросив чадное облако огня и копоти. Другая ракета вильнула вправо, столкнулась с товаркой, обе канули в заросли. Лишь две летели по прямой, остальные описывали сложные узоры. Одна вдруг свечкой взмыла в небо, всё выше и выше вонзаясь в слепящую солнцем синеву. На миг Шарп отвёл глаза, а, когда вновь взглянул, ракета уже изменила направление и с удвоенной скоростью мчалась вниз, к запустившим её людям.

– Спасайтесь, олухи! – заорал Шарп.

Сзади взахлёб хохотал забывший об Адрадосе Харпер.

Лошади ржали и бились на привязях, артиллеристы метались в панике. Капитан Джилиленд, к чести его, присутствия духа не потерял. Две-три команды, отданные резким пронзительным голосом, и порядок был восстановлен. Солдаты бросились ничком на землю, закрыв руками затылок. Завывая, как потерянная душа, ракета с маху врезалась в грунт, никого, по счастью, не задев. Направляющий шест дрожал. Его лизали синие язычки пламени, выбивающиеся из покорёженной тубы.

Харпер шумно утёр проступившие от смеха слёзы: «Спаси, Господи, Ирландию!»

Шарп его веселья не разделял:

– С прочими ракетами что?

Сержант Хакфилд флегматично послюнявил кончик карандаша и сделал метку в блокноте:

– Как обычно, сэр. Ближайшая к цели прошла метрах в тридцати.

Как обычно. Неутешительный вердикт для своенравных детищ Конгрива. После запуска они будто обретали собственный разум, цели выбирали по желанию, питая необъяснимую склонность к лошадям. По выражению лейтенанта Прайса, умение пугать коней «…сгодилось бы в бою, не предпочитай мерзавки английских французским.»