Вражда
Шрифт:
– Единственный человек, - бормотал Кефас, вскинув голову и наблюдая за окнами третьего этажа, - единственный в городе, кто в состоянии ее укрыть, - и она в его. доме!.. Гереон, что нам делать?! Его надо устранить во что бы то ни стало!
– Только заставить уйти. Больше никак, - отрезал Гереон.
– А где уголь?
– спросил Гертье, увидев Бабеля пришедшим без ведра.
– Идем, - поманил Бабель, маяча в дверях.
– Надо поговорить, это важно.
– Какие секреты?
– Гертье с досадой дернул плечами.
– Говори здесь.
Но Бабель с таинственными ужимками звал его за собой, подмигивал и причмокивал. Поняв, что
– Кавалер!
– окликнула Рагнхильд.
– Что случилось?
– Я вынужден ненадолго покинуть вас, сьорэнн, - за-
держался Гертье на выходе, сделав извиняющийся жест.
– Ни о чем не тревожьтесь, я сейчас вернусь.
– Но…
Дверь захлопнулась, и Рагнхильд осталась в одиночестве. Она почти перестала дышать, пытаясь расслышать голоса за дверной филенкой, но Бабель намеренно говорил шепотом, вынуждая делать то же и Гертье.
Приятели оказались тет-а-тет на промерзшей лестничной площадке между маршами уходящих вниз и вверх ступеней. Света здесь было мало, но Гертье неплохо видел в темноте и заметил, что Бабель выглядит слишком бледно и понуро; любому другому Бабель представился бы безликим, сдавленно дышащим силуэтом, чей колышущийся объем смутно проступает из темноты при жестикуляции.
– Ну, и зачем ты выволок меня?
– Сейчас же собирайся и уходи из дома черным ходом.
– Почему это?!
– Тише! Не так громко… Послушай, Гертье, ты много сделал для меня, мы славно проводили время, и я не хочу остаться в твоей памяти гнусной свиньей.
– Хм! Ты выдумал странный способ прощаться. Из-за чего ты решил срочно абонировать теплое местечко в моих воспоминаниях? И затем - кто дожидался тебя там, внизу?
– Тс-с-с!.. именно о них я веду речь. Ты можешь влепить мне пощечину, Гертье… или две, как захочешь. Я заслужил. Они наняли меня, чтоб я повсюду с тобой шлялся, водил по злачным местам…
Гертье перестал замечать холод. Он впился глазами в раскисшую физиономию приятеля и старался не пропустить ни слова из его покаянных речей. Внешний холод для Гертье исчез - зато душа оледенела, и по ней двигались стальные резцы, выцарапывая глубокие, незаживающие раны-борозды. Неожиданно он до болезненной ясности понял, что означает фраза «сердце истекает кровью».
– Ударь, - плаксиво канючил Бабель, и в его просьбе не было ни грана криводушия.
– Мне легче будет, ударь. Да, я подлец. Это профессия, я уже насквозь ею пророс, мне поздно переучиваться. Знаешь, когда катишься вниз, схватишься за любое предложение… Ведь я не кто попало - я окончил Хартес, практику свою имел, у меня был диплом, патент нотариуса… Что мне было - отказаться от всего, переехать с вещами на Висельный берег? Оттуда на лучшие улицы не возвращаются. А в колонии надо ехать смолоду, без семьи. Вот и взялся. Платили гроши. От тебя я больше получал…
– Кто они?
– железным голосом спросил Гертье.
– Не знаю, - Бабель вконец осип или боялся говорить о нанимателях.
– Я их всего три раза видел; нынче - четвертый. Беги от них, Гертье, беги не глядя. Они хуже чертей. Убьют походя, как одуванчик тросточкой сшибут.
– Что им надо от меня?
– Чтоб ты по уши залез в долги, - открылся Бабель.
– Теперь пришли чего-то требовать. Беги, пока не поздно. Оденься - и улепетывай что есть духу.
– Они внизу?
– Да. Не вздумай к ним сойти! Я говорю - черным ходом, а
– Убирайся, - коротко бросил Гертье, навсегда отсекая от себя все связанное с Бабелем.
– Не выходи к ним, Гертье!
– бочком обходя бывшего друга, молил Бабель.
– Христом-богом заклинаю! Они не помилуют. Только бежать, только бежать… Уйдем вместе, а? Зайди, скажи ей что-нибудь, чтоб не волновалась, одевайся - и на Гуфарат. Пусть ее ждет, зачем она тебе! с ней ничего не сделается. А ты - ту-ту-у!..
– изобразил он паровозный гудок.
– Только, пожалуйста, вынеси мою трость…
Гертье сгреб Бабеля за грудки так, что тот запищал. У студента, с малых лет верхом охотившегося в лесах, была железная хватка.
– Проваливай, и побыстрее, гадина. Иначе на Висельном берегу тебя будут звать Нос-В-Лепешку.
Дважды просить Бабеля не потребовалось - он понесся по лестнице со скоростью, опровергающей все толки о том, что-де пузаны - народ неповоротливый. Внизу его подстерегал консьерж, которому уже надоело караулить раскрытый угольный ларь:
– Месьер Бабель, да что я, из-за вас тут должен до утра на холоду стоять? Набирайте-ка свое ведро и денежку гоните. Разбудили меня, вытащили из кровати, а сами…
Проскочив мимо, Бабель вскинул щеколду задней двери, вылетел из дома на манер артиллерийской бомбы, покидающей дуло пушки, и припустился по набережной.
– Он не преуспел, - констатировал Кефас.
– Войдем? Консьерж диву дался - парадная дверь открылась сама
по себе, без ключа и скрипа. Вошедшие господа - те, что домогались встречи с кавалером или его убежавшим приятелем, - вели себя в подъезде как домовладельцы, даже не заметили консьержа, и это его рассердило.
– Позвольте, господа, позвольте! Здесь вам не галантерейный магазин, чтоб без спроса заходить; тут частный дом, а не публичный! Ежели вас не принимают, так разрешите вас наружу проводить! Не время для визитов - полночь темная!..
После этого язык консьержа окостенел во рту, словно кляп, и старому привратнику показалось, что его подняло и бросило во внезапно раскрывшуюся дверь каморки, зашвырнув прямиком в кровать, где его плотно обняли одеяла. Затем он провалился в непроглядный, черный сон беспамятства.
Гереон с легкой гримасой помял пальцами что-то невидимое и отбросил, будто скомкал ненужную бумажку.
Безмолвный и подавленный Гертье остался на площадке.
Когда рушатся иллюзии, их обломки ранят душу, а прозревшие глаза жестоко режет свет обнаженной правды. За какую-то пару минут полунищая, но веселая студенческая жизнь предстала ему в подлинном виде - камрад оказался наемным шутом, предателем всех тайн Гертье, свидетелем его поступков, по чьему-то наущению коварно завлекавшим графского сынка в паутину долгов, как в ведьмин лес, откуда нет выхода. Душа, растянутая между бедностью и желаниями, надрывалась - и дала тонкую трещину, которую Бабель расширил разговорами о вольготном житье в кредит… затем последовал намек, как добыть денег путем почти невинной махинации. Ни слова о том, что это - преступление. «Ловкость», «находчивость», «удобный случай» - Бабель-искуситель использовал весь лексикон соблазна, чтобы Гертье воспринял трюк с векселем как приключение, где нужны выдержка и гибкость ума. Когда веришь в то, чего хочешь, - поверишь и в ложь. Оп-ля! и вот они, монетки!..