Вражда
Шрифт:
Увидев, что гостья стала озираться, Гертье поспешно подошел к бюро и, держась как можно естественней, убрал в ящичек фотографический портрет Атталины и начатое позавчера письмо к невесте.
– Позволите вам услужить?..
– Да. Вы весьма любезны, - губы Рагнхильд порозовели, и она заговорила не дрожащим, а обычным голосом. Правда, тон остался чрезвычайно сдержанным. Она под крышей, она в доме - да, но кто этот человек? кто его приятель? чего от них ждать, можно ли им доверять и насколько?..
Честной, а тем паче благородной девушке более чем предосудительно быть наедине с незнакомым
Она позволила Гертье снять с нее Ольстер, но старалась ни на минуту не выпускать из рук ридикюль.
– Я не стану расспрашивать, почему вы оказались одна и в таком бедственном положении. Вы поступите разумно и ничуть не обидите меня, если не назоветесь, - Гертье решил сразу обозначить свою позицию, чтоб незнакомка не тяготилась и не чувствовала себя неловко и тем более - чем-то обязанной ему. Конечно, его мучило любопытство, но для того и существует вежливость, чтобы разумные люди могли сами выбрать тот предел откровенности, который им кажется приемлемым.
– Не могу предложить много удобств, но то, что у меня есть, - в полном вашем распоряжении. Нагретое вино, сыр, хлеб и грильяж - пожалуйста. Кофе, к моему глубокому сожалению, нет. Будете кушать?
Незнакомка! незнакомка в доме! Боже, как это горячит и волнует! Гертье не упускал ни одного мгновения, которое позволило бы незаметно задержать взгляд на ней - она еще скованна, смотрит сердито, но к лицу возвращаются краски, алеют щеки; еще недавно ледяные от замерзших слез, пленяют своей живостью глаза - чарующие очи темно-медового цвета. Поизящней застелив гнутый стул пледом, Гертье усадил гостью. Сняв честерфильд и оставшись в элегантной полосчатой тройке, он принялся расхаживать по комнате, не прекращая разговора:
– Я учусь в Кавалькоре. Скоро у нас рождественская вакация - собираюсь ехать домой. Зимняя охота - не доводилось выезжать на зимнюю охоту?
– Подпалив спиртовку, он налил в ковш вина.
– Грог или пунш согревают куда лучше, но вам столь крепкий напиток будет вреден. А еще мы делаем жженку и пьем ее горящую, да!
– Загрузив печку углем и капнув пиронафта из бутылки, он разжег огонь и закрыл дверцу печурки.
– Не люблю охоту, - тихо молвила Рагнхильд, глядя на ламповый огонь.
– Она принесла мне большое горе.
– Кто-нибудь погиб?
– спросил Гертье с печалью в голосе, но радуясь в душе, что гостья наконец отозвалась.
– Мой брат.
– Ужасно. На охоте бывают трагические случаи…
– Это не было случайностью, - проговорила Рагнхильд почти неслышно. Она не мигая смотрела в пламя.
– Я вам искренне сочувствую, сьорэнн…
– Рагна. Меня зовут Рагна.
– Рагенхильда? Чудесное имя! А знаете, на Свейне, где стоит Кавалькор, есть церковь Святой Рагенхильды - она небесная покровительница
– У нас говорят - Рагнхильд, - безразлично поправила девушка, а потом с нежностью прошептала, повернув ладони к лампе, совсем близко, отчего в комнате возникла тень, широкая, как занавес в театре: - Zhar…
– Вы из Ругии? ругинка?
– Гертье, всыпав в вино сахар и корицу, помешивал питье серебряной ложкой.
– По-ругски жар– это «пыл», или «тепло огня».
– Знаете ругский язык?
– девушка была немного удивлена.
– А я… мне показалось, вы из салического рода.
– Можно сказать, что так.
– Польщенный вниманием Рагны к его родословной, Гертье счел благоразумным не называть свою прославленную в веках фамилию и ответить уклончиво, неопределенно… даже загадочно. Незачем открываться барышне-ругинке, чтобы она потом разносила по званым вечерам: «Валлеродены? те, у кого в шестом колене по отцу дед был архиепископом, а в пятом по материнской линии - коннетаблем и мужем великой княжны? так их отпрыск живет на окраине, в третьем этаже, а обедает с грязной матросней…» Рагна, Рагнхильд - у кого из соседей есть дочки с таким именем?.. у Каллерсонов? или у Вихертов? нет, у Вихертов - Радегунда, а у Каллерсонов - Розалия… обе милашки, щеки яблоками. Видимо, Рагна из тех ругов-дворян, что с пришельцами-салисками не знаются из-за восьмисотлетней антипатии. Но хороша! Едва не обморозилась, а в тепле вмиг расцвела, словно бутон шиповника. Так и пылает… воистину, zhar в крови. Невольно сравнив Рагну с Атталиной, Гертье не нашел у невесты явных преимуществ, а недостатков - массу. Высокомерна выше собственного роста, губы на замке, белоснежна, а вместо крови - уксус.
Вслед за сравнением Гертье почувствовал стыд. Незачем разжигать в себе неприязнь к Атталине. Она не виновата в том, что выросла заносчивой гордячкой. Сложно сберечь дружелюбие, легкость манер и отзывчивость, если бонны, домашние учителя и слуги день и ночь твердят, что она - штучка с огромным приданым, а должна выйти за голодранца из дотла разорившихся Валлероденов. Сумели внушить теплые чувства к жениху, дьявол их съешь!
«Но отчего она ко мне переменилась? Я же помню, как мы играли, гуляли… даже целовались по-детски. Она была просто прелестна. И в какие-нибудь год-два стала совсем иной. Холодная, безмолвная и недоступная. Или кто-то запугал ее страшными сказками о женской доле и смерти в родах?..»
Рагна, всем телом вбирая тепло и согреваясь, минута за минутой чувствовала себя все лучше, но со свободным дыханием и гибкостью рук возвращался темный страх. Успеет ли прийти дядюшка Цахариас?.. Никто не отменил и не прекратил погони. Те, что ищут ее, по-прежнему идут по следу, и они доберутся до нее. Вопрос лишь в том, как скоро это случится.
Они могут двигаться быстрей призовых скакунов, но на людях этого показывать не станут. Хотя - ночью, в пустынном городе, когда мороз разогнал всех по домам… А тем более в поле, на равнине за городом - или над горами! Рагнхильд не просто ждала, а страстно жаждала услышать на улице грохот и увидеть слепящую вспышку за окнами - знамение того, что пришел старый, угрюмый Цахариас. Но ночь была беззвучна, как зарытая могила.