Время Оно
Шрифт:
— Явился, невежа, — сказала она звучным, не стойным для щепетильного тела голосом.
Кузнец Окул Вязовый Лоб растерялся и начал хрипеть что-то насчет жар-птицы, залетевшей в данный терем, спасаясь от охотников, и про рыбку — золотое перо, которая ускользнула из рыбачьих сетей туда же…
— Стыдно мастеру за бездельника и пьяницу ручаться, — сказала княжна Карина. — Помолчите пока оба, я соискателя слушаю…
Соискатель сидел в углу на высоком табурете. Узкие глазки его с неудовольствием пошарились по Жихарю, плоский нос пренебрежительно шмыгнул, красивые черные усики горделиво дернулись. Был он почти круглый, но не от природного жира, а оттого что навздевал на себя семьдесят семь одежек, — во всяком случае, Жихарь насчитал именно столько, покуда не сбился. Видимо, степной жених полагал, что так будет
Жихарь сперва слушал с пренебрежением, а потом ему жалко стало старика из песни — невелика радость помирать без наследника. А с другой стороны, не могут же все двести жен быть бесплодными? Видно, у самого крюк этот не в порядке… И Лю Седьмой что-то похожее про себя рассказывал… Все верно, богатыри не котята, скоро не рождаются…
Он задумался над своим сиротским горем и прослушал ту часть песни, где рассказывалось, как у безутешного старика кое-что все-таки получилось на двести первой жене:
…Десять лет носила меня В золоченом чреве своем, Как стрелу скрывает колчан В золоченом чреве своем. А когда народился я, Задрожала вокруг земля, Птицы падали на песок, Людям в горло не лез кусок. Я родился врагам на страх, Сгустки крови зажав в руках. И стремглав бежали враги, «Пощади!» — визжали враги. Я, едва лишь набравшись сил, Пуповину перекусил, Голым я вскочил на коня — Так запомнили люди меня! Десять дней бежали враги — Их до Желтого моря гнал, Двадцать дней бежали враги — До Зеленого моря гнал. Тридцать дней бежали враги — До Последнего моря гнал, Ибо я, окрепнув едва, Походил на дракона и льва. Как деревья, руки мои, Словно скалы, ноги мои, Шириной со степь моя грудь — Воздух весь я могу вдохнуть! А когда начну выдыхать, То поднимется ураган. А когда начну выдыхать, То обрушится Тенгри-хан. Все«Парень подходящий, — решил Жихарь. — Только врет и хвастается сверх меры… Ну да песенное дело такое: не соврешь — не споешь».
А Сочиняй-багатур в песне добрался наконец и до дела:
…Что тебе, подобной луне, Эти сумрачные леса? Что тебе, подобной луне, Эти серые небеса? Что тебе пропадать в тоске, Как ручью в горячем песке, Среди этих унылых гор? Я тебе подарю простор! Будешь степью повелевать — Двадцать жен не поднимут лиц! Будешь юрту мою подметать И доить моих кобылиц! Айналайн, поезжай со мной — Будешь двадцать первой женой!«Э, как бы он ее не сговорил! — забеспокоился Жихарь. — Девки ведь падки на красивые слова: собралась и подалась в степь… Зря только он сказал, что ей придется юрту мести да кобылиц доить, — про это узнать она бы всегда успела…»
Но княжна Карина и без Жихаря знала, что к чему. Она сошла с трона, приблизилась к жениху и помогла ему покинуть табурет. Очутившись на полу, Сочиняй-багатур, чья грудь, согласно песне, могла вместить весь воздух земной, оказался ниже княжны на полголовы.
— Светлый степной владыка! — пропела княжна голосом отнюдь не суровым. — Пошла бы я за тебя, только в дому батюшки я не то что двадцать первой — и второй-то быть не захотела. Прогони двадцатерых жен, тогда и подумаю…
Сочиняй-багатур тут и духом слетел с песенных вершин на твердую землю.
— Нельзя прогони, — вздохнул он. — Когда прогони — табуны взад отдавай, юрты взад отдавай, каждый жена мои подарки с собой забирай. Мне тогда улус будет совсем маленький, слабый. Придет Мундук-хан, все его станет…
— А хвалился-то, — сказал Жихарь. — В лесу и сковорода звонка.
— Кто тебе, чума, слово давал? — столь же ласково пропела княжна, не оборачиваясь на Жихаря. — Не прогневайся, славный Сочиняй-багатур, а только меня с княжения народ не отпустит. Если уж так я тебе люба, приходи с табунами и дружиной на службу… Да и на что я тебе? У нас и краше есть, и роду хорошего… Только тесно тебе здесь будет…
— Тесно, мало места, — сказал Сочиняй-багатур. — В лесу ходит волк, медведь — коня обижает, человека совсем без волос оставляет… Комар хуже медведя: родню соберет, всю кровь пьет… Худой места, сильно худой. Чешим-башка — Сочиняй-багатур один вся земля, невест вся земля очень много. Сочиняй дальше пойди, красивей найди, умней найди…
— Вот и найди, — нахмурилась княжна — видно, не очень ей поглянулись последние слова сладкопевца. — Люди, проводите гостя с честью, снарядите в дорогу. Хоть и не богаты мы, а ничего не жалеть — пусть помнит щедрость многоборскую…
«Да она этак все наше хозяйство по ветру пустит!» — возмутился Жихарь, а багатура в дверях задержал и прошептал ему:
— Не кручинься — видишь, какая заноза попалась? Весь век заест. Ты меня потом обожди на постоялом дворе, на тот случай, ежели и мне тут от ворот поворот покажут, — только навряд ли… Тогда завьем горе веревочкой!
— А беда — арканом! — воскликнул степняк и проворчал: — Ой-бой, не шибко надо был…
Да и пошел прочь, не оглядываясь, — у него в запасе еще весь белый свет имелся да два десятка жен.
У Жихаря такого богатого запаса не водилось, престол же, вовремя не занятый, мозолил глаза. Жихарь ткнул свата-кузнеца: говори!
Окул долго кашлял, вспоминая сватовы речи про рыбку, птицу да зверя-куницу.
— Ступай-ка в кузню — плуги не окованы, бороны не правлены, — велела княжна Окулу. — А с тобой, могучий воин, у меня разговор будет особый.
Такого приема богатырь не ожидал. Он же сам пришел, а получается, что его на спрос привели…
— Ты чего? — спросил он. — Я же по-честному хочу, не как-нибудь…