Время предавать
Шрифт:
Он внешне совершенно спокоен, орлиный взгляд герцога – сверху вниз, на букашку, посмевшую иметь собственное мнение – его нисколько не беспокоит. Он молча ждёт.
– Ты! – кричит Герцог, его голос сдавлен от ярости. – Ты! Посмел ослушаться моего приказа?! Где Голос? Почему бунтовщики ещё не на плахе, почему я не слышу предсмертных криков?
– Я дал слово.
– Ты?! Я – твой господин! Моим приказам ты должен был следовать!
– Я – дворянин. Я дал слово. И пока я жив – крови в городе не будет.
Герцог весь кипит. Но пытается успокоиться.
– Подумай!
– Моё слово – моя честь.
– Я твоя честь! – кричит герцог, брызжа слюной. – Беру твой грех на себя. Иди и убей бунтовщиков, сожги их дома… Если не можешь сам, скажи мне их имена – я пошлю кого-нибудь другого!
– Нет.
– Это твоё последнее слово? – глаза герцога опасно сверкают.
– Да.
– Стража! – кричит герцог. – Под замок его! В самый крысиный угол! Быстрее, пока я не убил его собственными руками!
– Сперва это станет привычкой, – говорит судья. – Потом это войдёт в твою плоть и кровь, станет частью тебя.
– Вряд ли, – качает головой он. – Я слишком хорошо умею притворяться.
– А мне не нужно, чтобы ты притворялся. Мне нужно, чтобы ты сам верил в свою добродетель. Гордился собственной честью… Потому что притворство, даже самое искусное – всё-таки остаётся притворством. А фальшь люди рано или поздно замечают…
Сырой подвал, полный крыс и неясных, прячущихся по углам теней. Через узенькое оконце под самым потолком пробивается одинокий лучик света, косо падает на дверь.
Он прикован к стене. Толстая ржавая цепь начинается на его лодыжке, другим концом уходит в камень. Глубоко. Спокойно.
Поесть приносят трижды в день. Еда плохая, но герцог не приказывал морить узника голодом, поэтому еды много. И полный кувшин горьковатой воды. Он регулярно моет руки, лицо и шею, не давая себе зарасти грязью. Идёт второй месяц его заключения. Герцог до сих пор не сменил гнев на милость, а на ежедневные предложения выдать бунтовщиков он отвечает одинаково: нет. Я дал слово.
Со скрипом отворяется дверь – пришёл тюремщик. Он привык уже не обращать внимания на его ежедневную возню: принести еду и воду, сменить парашу, сменить солому в тюфяке. Но сегодня тюремщик ведёт себя как-то необычно. Он ходит вокруг узника кругами, изредка пытаясь заглянуть в лицо. Собственный же лик тюремщик прячет в складках капюшона, и он никак не может его узнать.
– Ролли? Вэйд? – спрашивает он задумчиво.
– Не узнали, господин? – звучит знакомый голос, тюремщик распрямляется во весь рост, сутулость исчезает…
– Голос? Ты? Здесь?!
– Да, господин. Вы умеете держать слово! Ни один из наших не был схвачен или казнён, ни одно из наших условий не было нарушено.
– А герцог? – удивляется он. – Разве герцог…?
– Он пытался. Он очень пытался. Но солдаты совершенно бездарно исполняют его приказы, в казармах говорят, что когда вы выйдете, ни один из
– Хорошо. Я рад это слышать. Но что здесь делаешь ты?
– Я пришёл за вами!
– За мной? Зачем?
– Поговаривают, что герцог скоро прикажет вас казнить. Мы хотим помочь вам, с нами бургомистр и… ещё несколько влиятельных людей.
– Но куда я пойду? Кому я нужен?
– Нам. Всем нам. Честные люди так редки, что ценятся на вес золота. Вас приглашает к себе князь… без всяких условий. Он обещает вам защиту и покровительство.
– Я дал слово.
– Что? Какое слово? Герцогу?!
– Я поклялся служить ему верой и правдой.
– Вас же казнят!
– Я дал слово.
– Вы что – не понимаете? Герцог предал вас, отдал в залог вашу честь за наши жизни.
– Вы же живы?
– Только потому, что вы такой осёл! Если бы не ваше упрямство…
– Если бы не моё упрямство, я бы не сидел здесь, вы были бы мертвы, и не пришли сегодня ко мне. Я рад, что я честный человек. Действительно рад…
– Чёрт! Да вы… осёл, упрямый осёл!
– Меня рано оплакивать. И я не стою ваших сожалений – не такой уж я хороший человек, как вам кажется…
Его вывели из темницы, помогли помыться, постригли и одели. Из прежней одежды он попросил оставить только старую серебряную фибулу – круг, разделённый пополам ломаной стрелой. Модельер герцога поморщился при виде такой безвкусицы, но ничего не сказал. Через два часа, посвежевший и помолодевший, но по-прежнему бледный, как смерть, он предстал пред очами герцога.
– Прости, – сказал герцог, подходя ближе.
Он с достоинством поклонился. Плащ взметнулся тяжелой морской волной, облапив тело. Рукоять меча в золочёных ножнах привычно легла под ладонь.
– Мой господин? – вежливо осведомился он. В тоне, каким были сказаны эти слова, проскользнул изрядный холодок.
– Прости меня, Салим. Я был не прав, – герцог был настоящим властелином и, как всякий властелин, очень не любил признавать собственные ошибки.
– Вы были правы, мой господин. Вам не за что извиняться.
– Молчи! – вскипел герцог. – Если я говорю, что был не прав – значит, я был не прав. Понял?
– Как прикажете, господин, – снова склонился в поклоне он. – Вы были не правы. Вы совершили ошибку.
– О, боже… – вздохнул герцог. – Какой ты к чёрту слуга!
– Я… – начал было он.
– Молчи, – герцог выставил перед собой ладонь. – Лучше молчи, пока мы снова не поссорились!
– Тебе будет тяжело, настолько тяжело, что многие на твоём месте предпочли бы смерть, – судья сжимает огромные ладони, в узловатых пальцах хрустит перо, с треском ломается. От резкого звука собеседник вздрагивает. – Но у тебя нет выбора.
– Я знаю.
– Может быть – знаешь, но понимаешь ли… Поймёшь. Не сейчас так завтра, не завтра, так через год. Или через полвека – мне всё равно. Но поймёшь обязательно.