Время прощать
Шрифт:
– Что ж, пожалуй, можно, – озабоченно произнес он. – В любом случае, насколько я помню, особой угрозы ты не представляешь.
– Заткнись и сдавай.
Бенджи обменял деньги на десять черных фишек. Открылась дверь, и в комнату прошмыгнул Онтарио со свежим пивом.
– Арахис у тебя есть? – спросил Симеон. – Эта сука не приготовила мне завтрак.
– Что-нибудь найдем, – пробормотал Онтарио, выходя.
– Учитывая то, что о ней говорят, – тасуя колоду, заметил Бенджи, – я бы на твоем месте не обзывал эту женщину
– А ты веришь всему, что говорят? – огрызнулся Симеон.
После первых шести сплитов появилась Бонни с пиалой разных орешков и запотевшей кружкой пива. Она успела переодеться. Теперь на ней были очень «экономное» прозрачное белье, черные чулки и экстравагантные туфли на платформе и высоченных каблуках – наряд, заставивший бы покраснеть и уличную девку. Симеон долго не мог оторвать от нее взгляда.
– О Господи, – пробормотал Бенджи.
– Желаете чего-нибудь еще? – поинтересовалась Бонни.
– Не сейчас, – ответил Симеон.
Через час, выпив три кружки пива он посмотрел на часы, понял, что пора уходить, но не смог заставить себя это сделать. Дом набит родней, охочей до дармовой выпивки и закуски. Летти невыносима. Ронтелла он и в лучшие времена терпеть не мог. И еще куча бегающих повсюду проклятых сопляков.
Снова появилась Бонни, на сей раз топлес, с новой кружкой пива. Симеон объявил перерыв, пообещав скоро вернуться.
Драка началась после того, как Симеон сделал дабл на двенадцати очках, что было глупостью, – это можно прочесть в любом учебнике. Бенджи сдал ему королеву, тем самым окончательно разорив, последние две фишки ушли в доход «казино».
– Одолжи мне пять сотен, – тут же потребовал Симеон.
– Тут тебе не банк, – как и следовало ожидать, ответил Бенджи. – Тэнк кредиты не выдает.
Симеон, уже прилично пьяный, шлепнул ладонью по столу и завопил:
– Дай мне пять фишек по сотне!
К тому времени в игру вступил еще один игрок – дородный молодой человек с бицепсами, круглыми, как баскетбольные мячи. Его все звали Раско, и он играл фишками по пять долларов, наблюдая, как Симеон мечет большие деньги, пока они у него не закончились.
– Эй, поосторожнее! – рявкнул он, сгребая в кучу фишки.
Присутствие Раско и так уже раздражало Симеона: он считал, что такой крутой клиент, как он, должен играть один на один против крупье. Нутром почуяв, что назревает драка, он сообразил: в подобной ситуации лучше сразу пустить кровь, первым нанеся удар, который может оказаться решающим. Он резко развернулся, ударил наотмашь, но промахнулся.
– А ну прекрати! Не здесь! – вопил Бенджи.
Раско вскочил со стула – он оказался гораздо выше, чем можно было подумать, когда сидел – и дважды жестко врезал Симеону по физиономии.
Какое-то время спустя Симеон очнулся на автостоянке, куда его отволокли и зашвырнули через задний борт в кузов собственного пикапа. Он сел, огляделся, никого не увидел, осторожно прикоснулся к неоткрывающемуся правому глазу, потом – к левой скуле, оказавшейся необычно пухлой и мягкой.
Мало того, что он просадил тысячу, украденную у Летти, так еще и лишился тех ста двадцати долларов, которые предназначались для покупки продуктов. У него стащили даже мелочь. Бумажник, правда, оставили, но в нем уже не было ничего ценного.
Сначала Симеон подумал было ворваться в притон, схватить за грудки одноногого Онтарио или однорукого Лейтенанта и потребовать, чтобы ему вернули украденные деньги – в конце концов, его ограбили в их заведении. Что за порядки они завели? Но потом передумал и уехал. Решил, вернется позднее, поговорит с Тэнком и все уладит.
Онтарио наблюдал за ним из окна. Когда пикап Симеона скрылся из виду, он позвонил в офис шерифа. Симеона остановили, как только он въехал в Клэнтон. Задержали за вождение в пьяном виде. Надели наручники и отправили в тюрьму, где бросили в камеру-вытрезвитель и сообщили, что ему не разрешается пользоваться телефоном, пока не очухается.
Впрочем, он и не горел желанием звонить домой.
К ленчу из Мемфиса прибыл Дариас с женой Натали и сворой детей. Разумеется, все были голодны, но Натали хоть привезла большое блюдо с кокосовым печеньем. Жена Ронтелла не привезла ничего.
Поскольку никаких признаков ни Симеона, ни продуктов не было, пришлось менять планы: в магазин Летти отправила Дариаса. Поев, все потихоньку переместились на воздух, где мальчишки принялись играть в футбол, а мужчины пить пиво. Ронтелл разжег гриль, и над задним двором, словно туман, поплыл густой аромат барбекю из свиных ребрышек. Женщины болтали и смеялись, сидя на террасе. Приехали новые гости: двое кузенов из Тьюпело и друзья из Клэнтона.
Все хотели побыть с Летти. Ей льстило всеобщее восхищенное внимание, и даже догадывалась о его причинах, она не могла не испытывать удовольствия, находясь в фокусе всеобщей лести. Никто не упоминал ни о завещании, ни о деньгах, ни о мистере Хаббарде, по крайней мере, в ее присутствии. Цифру двадцать миллионов так часто повсюду называли, притом с такой уверенностью, что она считалась уже неоспоримым и общеизвестным фактом. Деньги были реальностью, и Летти вот-вот должна была получить девяносто процентов огромного наследства.
В какой-то момент Дариас все же не удержался. Когда они с Ронтеллом остались возле гриля одни, он спросил:
– Видел сегодняшнюю газету?
– Ага. Только не знаю, как это способно помочь.
– Вот и я о том же. Но все равно Букер Систранк – крутой парень.
– Уверен, он сам позвонил в газету и закинул им эту историю.
На первой полосе утренней мемфисской газеты, в разделе «Новости Среднего Юга», была помещена захватывающая, полная сплетен история о самоубийстве мистера Хаббарда и его необычном завещании. Публикация сопровождалась тем самым снимком, на котором Летти, поддерживаемая с двух сторон Букером Систранком и Кендриком Бостом, была изображена в своем надетом по случаю суда парадном костюме.