Время войны
Шрифт:
Правда, при виде легионеров в боевом облачении, которые метко положили несколько очередей прямо под ноги пьяным полицаям, те благоразумно остановились, откатились назад, а некоторые даже залегли.
Но один все-таки сдуру пальнул из карабина в живот Громозеке. Корчась от боли и не в силах вдохнуть от удара в диафрагму, громила все-таки исхитрился одной очередью из «джекпота» положить троих. И в результате по итогам облавы родилось два рапорта.
Один — за подписью капитана Саблина — обвинял группу полицейской поддержки в срыве операции по захвату пленных для отгрузки в уплату «Конкистадору»,
Полковник Шубин, к которому попал первый рапорт, сделал все, чтобы раздуть это дело в нужном для землян ключе. В последнее время его беспокоили слухи, будто 13-ю фалангу собираются переподчинить Палу Страхау, и полковник был готов сделать все, чтобы этого не допустить.
Случай представился идеальный. Дело в том, что план по отгрузке пленных был фактически сорван. Действия партизан и окруженцев, ослабление оккупационных фаланг в пользу фронта и идиотские инструкции по обращению пленных (из-за которых мирные целинцы толпами бежали из города и прятались по подвалам и подземным коммуникациям) сделали свое дело. Отставание от графика было катастрофическим, а сотый день неумолимо приближался, и надежда, что удастся наверстать упущенное до этого дня, таяла на глазах.
Поэтому любые действия, направленные на срыв отгрузки пленных, были как нож острый не только для командования легиона и его начальника тыла, но и для самого маршала Тауберта. И тут такая удача.
В своих собственных облавах «страховцы» тоже убивали людей без счета. Уж очень они боялись партизан — а ведь подпольщиком мог оказаться любой ребенок, любая женщина, а уж тем более мужчина. Да и желание запугать мирных обывателей — так, чтобы при появлении «страховцев» они даже шевельнуться не смели — тоже присутствовало. Но в первые дни все это происходило без свидетелей — или вернее, без таких очевидцев, которые могли бы дать показания, ничего не боясь.
А капитан Саблин и его люди как раз оказались такими свидетелями. И его рапорт дошел аж до самого маршала Тауберта, в то время как контрдонесение было остановлено на уровне начальника особой службы Тутаева.
Можно представить себе, какое впечатление это произвело на маршала. Уже несколько дней он не мог думать ни о чем, кроме отгрузки пленных. Даже партизан, подходящих по возрасту, запретил казнить и приказал грузить вместе со всеми. Так что казнили теперь все больше детей и подростков, и земляне роптали и устраивали скрытые акции неповиновения.
То и дело пойманные дети и подростки бежали из-под стражи при полном попустительстве конвойных — хотя те отлично знали, что из всех партизан юнармейцы наиболее безрассудны и безжалостны. А еще чаще те же арестованные юнармейцы вдруг оказывались в партии для отгрузки — кто там всерьез проверяет возраст.
Это был лучший выход, чтобы и греха на душу не брать, и партизан не выпускать обратно в город. А когда подобные махинации вскрывались, виновные легионеры строили из себя дурачков — мол, сам Тауберт приказал всех партизан грузить на корабли, чтобы духу их не было на Целине, а про то, что надо еще и возраст выяснять,
Но поскольку «Конкистадор» начал предъявлять претензии — дескать, ему малолетки не нужны, маршал Тауберт решил передоверить борьбу с партизанами «страховцам».
И вдруг такой сюрприз. Оказывается, вместо того, чтобы истреблять партизан, полицаи убивают мирных граждан, которых ждут не дождутся на сортировочных пунктах, где пленных разделяют по возрасту, полу и состоянию здоровья.
Одних (от 18 до 33, 3/4 женщины, без хронических заболеваний и увечий) грузят на корабли. Других (лишних мужчин того же возраста плюс-минус несколько лет) мобилизуют в ударные части легиона, которые прежде назывались штрафными, но переименованы с тех пор, как командовать ими поставлен генерал Казарин. А третьих (детей, стариков, больных и калек) направляют на работы в городе.
А вот трупы никуда направить нельзя. Поэтому маршал Тауберт срочно вызвал к себе Страхау, которого в легионе все чаще называли Страховым, и бывший генеральный комиссар Органов поначалу был почти уверен, что его самого вынесут из маршальского кабинета вперед ногами.
Он правда, сравнительно твердым голосом изложил свою версию происшедшего. Она сводилась к тому, что земляне беспричинно открыли огонь по группе полицейской поддержки, и та была вынуждена отстреливаться и даже бросать гранаты в окна. При этом случайно пострадали и мирные граждане.
Но Саблин в своем докладе не поленился указать точное число пострадавших, подсчитанных с абсолютной точностью. А также экстраполировать эту цифру на весь город и весь полуостров — сколько людей недосчитаются на сортировочных и погрузочных пунктах, если «страховцы» будут действовать так и дальше.
Однако разговор двух маршалов (второй, правда, был низведен в легионе до уровня генерал-майора) закончился не так, как можно было ожидать.
Вместо того, чтобы собственноручно пристрелить Страхау или отдать соответствующий приказ той же особой службе, которая выполнила бы его с радостью, Тауберт распорядился:
— Виновных расстрелять. Всех строго предупредить: захват и отгрузка пленных — первоочередная задача. Казнить только тех, кто непригоден для отгрузки. Доблесть в бою определяется не числом убитых, а числом сдавшихся в плен.
Обогатив военную науку этой мудростью, Тауберт отпустил Страхау с миром к вящему разочарованию землян. Хоть и считали многие, что от «страховцев» есть польза — легионерам теперь не приходится марать руки, расстреливая и вешая партизан, но все же в большинстве своем земляне сходились на том, что вреда от полицаев гораздо больше.
А для капитана Саблина вся эта история имела приятное продолжение. По личному распоряжению Тауберта все отличившиеся в деле защиты пленных от озверевших «страховцев» получили новые звания. Саблин стал майором, Громозека — старшиной, а Игорь Иванов — поручиком.
Теперь Игорь был офицером и мог с полным правом называться не «и.о. командира центурии», а самым настоящим центурионом.
51
Бойцы 13-го отдельного мотострелкового полка из Дубравы застряли на полуострове из-за майора Никалаю, которому пришлось ампутировать руку.