Вскрытие показало...
Шрифт:
Я достала из грубого коричневого конверта рентгеновские снимки Сесиль. Листы со свистом, как лезвия мечей, рассекли воздух. Я принялась их рассматривать. У Сесиль не было повреждений костей, если не считать перелома левого локтя, давно сросшегося. Когда она сломала локоть, сказать было трудно, но явно это случилось очень давно. Данный факт уже не мог помочь следствию.
Я снова попыталась провести связь с больницей, где практиковалась Лори, а Бренда Степп проходила курс лечения. Лори дежурила в травматологии. Бренда попала туда после автомобильной аварии. Наверное,
Я набрала номер сестры Сесиль.
После пятого гудка трубку взяли.
– Алло!
Связь была ни к черту – видимо, я не туда попала.
– Извините, я, кажется, ошиблась номером, – поспешно произнесла я.
– Простите, что вы сказали?
Я повторила, повысив голос.
– А какой номер вы набираете? – Произношение было безупречное. Голос, очень вежливый, явно принадлежал молодой женщине.
Я назвала номер.
– Да, это мой телефон. С кем вы хотели бы поговорить?
– С Фрэн О'Коннор, – прочитала я в отчете.
Молодой вежливый голос ответил:
– Я вас слушаю.
Я назвала себя. Голос в трубке вздохнул.
– Вы ведь сестра Сесиль Тайлер?
– Да. Прошу вас, не будем об этом говорить.
– Миссис О'Коннор, примите мои искренние соболезнования. Я – медэксперт, расследую дело Сесиль. Я хотела бы узнать, как ваша сестра повредила левый локоть. У нее сросшийся перелом левого локтя. Видите ли, я изучаю рентгеновские снимки...
Фрэн О'Коннор колебалась. Я слышала ее учащенное дыхание.
– Обычная травма. Сесиль бежала вприпрыжку по тротуару и споткнулась. Упала на руки. Ударилась локтем. Я это хорошо запомнила, потому что сестре пришлось носить гипс целых три месяца, а лето как раз выдалось чрезвычайно жаркое. Сесиль страшно бесилась.
– Лето какого года? Это случилось в Орегоне?
– Нет, Сесиль никогда не жила в Орегоне. Это произошло во Фредериксбурге – мы там выросли.
– А когда Сесиль сломала локоть?
– Лет девять-десять назад, точно не скажу.
– А где ее лечили?
– Не знаю. В какой-то больнице во Фредериксбурге, надо полагать. Названия не помню.
Так, значит, Сесиль лечилась не в Ричмонде и перелом – дело давнее, к убийствам отношения не имеющее. Но я не унималась.
Я не была знакома с Сесиль Тайлер.
Я никогда с ней не разговаривала.
Я только знала, что Сесиль – афроамериканка, значит, и произношение у нее должно было быть, по моим представлениям, соответствующее.
– Миссис О'Коннор, вы темнокожая?
– А как вы думаете? – съязвила трубка.
– А ваша сестра говорила так же, как вы?
– Говорила, как я? – Голос в трубке зазвенел.
– Это, наверное, странно звучит...
– Вы имеете в виду, говорила ли моя сестра так, как говорят белые? – вскипела Фрэн. – Да!!! Да, по выговору было не понять, белая она или черная! А для чего, по-вашему, нужно образование, как не для того, чтобы черных по голосу было не отличить от белых?
– Извините, пожалуйста, – произнесла я с чувством. – Я ни в коем случае не хотела вас
Ответом мне были короткие гудки.
Люси знала о пятом убийстве. Она знала обо всех убийствах. Моей племяннице также было известно, что в спальне я держу оружие, – после ужина девочка успела дважды поинтересоваться его судьбой.
– Люси, – сказала я, ставя тарелки в посудомоечную машину, – тебе не следует думать об оружии. Я бы не держала дома револьвер, если б жила не одна.
Мне очень хотелось убрать револьвер в такое место, где Люси бы и в голову не пришло его искать. Но после случая с модемом я поклялась ничего не скрывать от девочки. Пока Люси у меня гостила, револьвер оставался на верхней полке платяного шкафа, в коробке из-под туфель. Он был незаряжен. Вот уже несколько дней я разряжала его утром и вновь заряжала перед тем, как ложиться спать. Патроны же прятала в надежном месте.
Я оторвала взгляд от посуды. Племянница смотрела на меня огромными глазами.
– Люси, ты знаешь, зачем я держу дома револьвер. Надеюсь, ты понимаешь, насколько опасно всякое оружие.
– Оно нужно, чтобы убивать людей.
– Да, – мы прошли в гостиную, – именно для этого.
– Значит, ты держишь дома револьвер, чтобы кого-нибудь убить?
– Мне неприятно об этом думать, – серьезно ответила я.
– Но это правда, – не отставала Люси. – Револьвер тебе нужен, потому что вокруг полно плохих людей. Да?
Чтобы создать видимость контроля над ситуацией, я включила телевизор.
Люси, закатывая рукава розового пуловера, захныкала:
– Тетя Кей, мне жарко! Почему у нас все время так жарко?
– Давай включим кондиционер, – предложила я, пробегая глазами программу передач.
– Не надо. Ненавижу кондиционеры.
Я закурила, и Люси не преминула прицепиться и к этой моей привычке:
– У тебя в кабинете всегда духотища и дымом воняет. И проветривать бесполезно. Мама говорит, тебе надо бросить курить. Ты же сама доктор – а куришь. Мама говорит, ты лучше других знаешь, как это вредно.
Дороти звонила накануне поздно вечером. Она была уже в Калифорнии – я не запомнила, где конкретно – со своим муженьком-иллюстратором. Мне пришлось разговаривать с ней вежливо, хотя очень хотелось закричать: "У тебя же дочь, кровь от крови, плоть от плоти твоей! Ты что, забыла о Люси? Напряги извилины, припомни!" Вместо этого я была сдержанна, даже любезна – главным образом из-за племянницы, которая сидела тут же за столом, зло сжав губки.
Люси пообщалась с матерью минут десять, не больше, и после ничего мне не сказала. С тех пор она ходила за мной по пятам, пилила меня, цеплялась к каждому жесту и слову и вообще показывала себя во всей красе. По словам Берты, Люси и днем вела себя не лучше, всю душу ей вымотала своим занудством. Люси целый день торчала в моем кабинете за компьютером и встала из-за стола, только когда я пришла с работы. Берта тщетно звала девочку обедать – Люси не желала идти на кухню и жевала прямо перед экраном.