Вспомнить себя
Шрифт:
— Я размышлял, когда ехал сюда, к тебе. Есть такая дурацкая привычка… Так вот, я вывел его формулу существования. Он абсолютно свободен, потому что никому ничего не должен, а также не ждет, что кто-то захочет вернуть ему мифические долги. И потому я не уверен, что мы делаем правильно, возвращая его в мир, где он снова вынужден будет отдавать давно уже не существующие долги. Увы, дорогая.
— Я понимаю, Сашенька, почему ты об этом думаешь… — тихо сказала она, пряча лицо у него на груди. Они стояли на лестничной площадке последнего этажа, и никого здесь не было. —
— Увы… Я знаю, где записан номер, но не знаю, как достать. Но он работал, по-моему, в институте Сербского. Года четыре или чуть больше назад.
— А с чем, если не секрет, связано было твое с ним знакомство?
— Да как тебе сказать? — По губам Турецкого снова проскользнула наглая усмешка. — Ты не поверишь…
— Ну, почему?
— Смотри сама, — он пожал плечами и чуть притянул ее к себе. — Было дело. Достали, понимаешь… Ну, и решил я, значит, это… ну, — он приставил себе указательный палец к виску, — чтоб бах! — и с концами. Проблемы, естественно, всякие возникли. Вот я и решил посоветоваться с этим Станиславом Густавовичем. На предмет стоимости, ценности, что ли, нашей жизни — в психологических аспектах. И кто выше в психическо-нравственном плане, нормальный человек или маньяк?
— Я смотрю, содержательной была тема беседы. И что? К чему пришли?
— Лично я к тому, что надо. Нельзя без конца позволять садиться себе на шею. А он, как ни странно, рассуждал о степени свободы маньяка. Убедительно. Из этого я сделал вывод, что он — очень знающий профессор.
— Но, поскольку ты здесь, — Лина чуть улыбнулась, — я так понимаю, что ты не стал рисковать ради самоутверждения?
— Напротив, произошла обыкновенная ошибка, один толковый мальчик, которого больше нет… ухитрился подменить мой пистолет. И получился фарс, а не эффектный выход. Стыдно было, я так тогда и признался своим друзьям…
— Это… Косте?
— И ему тоже, — Турецкий кивнул. — Но я не люблю об этом вспоминать, хотя приходится. Вот и в связи с Володей… Понимаешь, человек — не трава, ее скосишь, она снова вырастет, и он сейчас в этом состоянии — беззаботной травы. И по-своему самодостаточен… А я пожелал лишить его этого счастья быть самим собой. А вообще, я разве имею право? Распоряжаться?
— Ну вот, мой дорогой, и договорились, — усмехнулась Лина. — Пойдем-ка лучше поговорим с нашим главным. Он умный человек, доктор наук, профессор.
— Я смотрю, у тебя тут все умные, а я как-то не вписываюсь…
— Так что, пойдем? Или еще пококетничаем?
— Нет, что ты?! Ненавижу кокеток!
— Странно, а я обожаю… тебя, мой дурачок, философ…
— Это правильно. Но в связи с чем у тебя возник Зильбер?
— В связи с тем, что я сама нашла его координаты. Он уже на пенсии, сидит дома, консультирует кого-то. И не исключаю, что консультации его стоят дорого.
— Нет ничего проще, как узнать это.
— Каким
— Позвонить и спросить, — засмеялся Турецкий. — Есть при себе номер?
— Нет, в кабинете. А как же с главным?
— Так позвоним, узнаем, а потом пойдем с готовым решением. Не проще?
— Конечно проще. Это ты заставляешь меня тормозиться, не о том думать.
— Так это же прекрасно! Какая тема для интеллектуальной беседы… в паузах.
— Нет, Сашка, ты просто невыносим, у тебя одно на уме.
— Кстати, я мог бы попросить тебя переговорить с одной подругой, чтобы она сегодня переночевала у тебя дома? Меня тяготит необходимость все время бояться тебя скомпрометировать. Может, поэтому такой нервный. Что ты на уме.
— А как же?..
— А-а, ты имеешь в виду загонщиков? Никак. Помнишь? «Тот, которому я предназначен, улыбнулся — и поднял ружье»? А чем закончилось, тоже помнишь? «Только сзади я радостно слышал удивленные крики людей»!
— Ты не можешь так!
— Не морочь себе и мне голову: я могу так, как я могу. Пошли звонить…
Станислав Густавович конечно же вспомнил Турецкого, как и ту причину, по которой они встречались в свое время. Да, да, именно на время он и сетовал, — давненько, давненько не виделись…
— Ну и как поживает ваша свобода? — спросил вдруг профессор. — Помнится, мы вели интеллектуальную беседу, насыщенную личными житейскими примерами, не так ли?
— Именно так. И ваш пример до сих пор стоит перед глазами, уважаемый Станислав Густавович! Вы и не представляете, как часто моя память обращалась к нему.
— Да ну? Ах-ха-ха! — рассмеялся старик. — Да-а, есть многое на свете, друг Гораций… Так вы не ответили.
— О свободе-то? Борюсь, профессор, вся жизнь — в борьбе.
— Это ошибка, Александр Борисович, не бороться надо, а отстаивать. И кого же на этот раз вы хотите отстоять?
Турецкий рассказал. От начала и до сегодняшнего дня, не рассчитывая, что его собственная миссия на этом кончается. Лина сидела рядом, прижавшись щекой к щеке Саши, и внимательно слушала разговор.
— Берите карандаш, Александр Борисович, и записывайте. Сейчас я продиктую вам две фамилии и телефоны. Вы позвоните и сошлитесь на меня. И можете быть уверены, что вас примут и выслушают незамедлительно. Но от госпитализации советую не отказываться, одно другому не мешает. Итак, записывайте…
Лина посмотрела, чьи фамилии записал Турецкий, и многозначительно покачала головой.
А Саша, заканчивая разговор с профессором, поблагодарил его, пожелал здоровья и пообещал, когда вернется в Москву, обязательно навестить.
— Ты чего головой качаешь? — удивленно спросил у Лины.
— А ты знаешь, чья вот эта фамилия? — она указала на первую в списке. — Это заместитель директора Государственного научного центра судебной и социальной экспертизы. О большем и мечтать невозможно. А второй — крупнейший в стране специалист в области психиатрии и судебно-медицинской экспертизы. И это даже я знаю. Ничего себе — компания! Наш Володя теперь должен будет тебе при жизни памятник поставить!