Вторая сущность
Шрифт:
— В преодолении чего?
— Всего, и себя в том числе. Вот к частнику идти неохота, но преодолею. Пока, Фадеич.
Он припустил к трамваю. Не отдохнувши, не поевши… Побежал преодолевать себя и частника. Кстати, духами от него повеяло, как от девицы какой. Эдик и есть Эдик, фельетонная личность. Но, с другой стороны, на двух работах вкалывает.
Конечно, о человеке его работа говорит. Да я думаю, что не все, поскольку он ее делать обязан. Более о человеке говорит работа, которую он мог бы не делать, да делает. По ним надо судить, по делам необязательным.
Посреди вечерней улицы взяли меня разнообразные мысли, но об одном и том же… Родители у Эдика — дай бог. Допустим, он пошел на принцип, или они пошли, как и я с Генкой — денег на машину не берет или не дают. Но ведь дело дошло до голодухи.
Я достал из кармана бумажку с адресом, добытым у кадровика Чурочкина, и полез не в свой автобус…
Звонок за дверью потренькал слабенько. У электрика-то. Открыла мне женщина средних лет, неказистая, одетая в кофту домашней вязки. Видать, домработница или приехала родственница из деревни на городские хлеба.
— Доброго вам здоровьица. Я Эдиков начальник, Николай Фадеич.
— Проходите, пожалуйста, — пригласила голосом мягким, открытым. — Только Эдика нет.
— Без него перезимуем.
Разделся я и был препроважен на кухню.
— Извините, уборка в комнатах…
В двух, как я понял. Кухонька невидная — ни мебели, ни размера. Моя во всех отношениях будет лучше. Но чистенько и запах уютный.
— Николай Фадеич, чайку…
После работы ни от чайку, ни от кофейку не отказываюсь. Да и знаем мы их чаек — небось с копченой колбаской да с икоркой…
Однако был голый чаек, не считая варенья. И на том спасибо, погоняем. Разузнав ее имя-отчество, я поделился:
— Валентина Матвеевна, прибыл я скорее не к вам, а к Эдиковой родительнице.
— Я его мать, — удивилась она тихо.
— Тогда извините за слепоту.
Позабыл я, что большие ученые держат себя просто, будто и не они. Вокруг нашего дома одна старушка бегала в белых порточках и маечке. Ноги синие, сама красная, дышит пыхтяще — трусца, короче. Ну и считаем все, что баба с дымом в голове. А на поверку оказалась она мировым ученым и лауреатом. И то: большому ученому пыжиться резону нет — его и так видать.
— Валентина Матвеевна, между прочим, элементарными частицами интересуюсь…
— Да? — вроде бы не поверила она.
— Хоть и махонькие, а мир на себе держат.
Ее простое лицо выразило нескрываемое удивление: мол, мужичок, а туда же.
— Валентина Матвеевна, вы, случаем, новую частицу не открыли? Их, говорят, навалом.
— Николай Фадеевич, я вас не понимаю…
— Спрашиваю насчет новых частиц, поскольку вы ученый по физике.
— Николай Фадеевич, господь с вами, — улыбнулась она, но уже тревожно.
— А кто же вы по специальности?
— Была швеей, а теперь на инвалидности.
— Вы уж извините меня, Валентина Матвеевна, за мои вопросы… А муж?
— Он умер, когда Эдику десять лет исполнилось.
— Дипломатом
— Что вы… Водителем такси. За рулем и умер, — вздохнула она.
Вчера в нашей столовой пельменей наделали со сметаной. Ребята, говорю, берите ложки, а не вилки. Не послушались. Растопшая сметана вся осталась в тарелках, а я свою ложечкой выхлебал. Вот что значит жизненный опыт. Так на хрена он мне нужен, этот жизненный опыт, коли его только на пельмени и хватает! Под заграничной сигаретой парня не разглядел. Лужа реки мельче, дурак бревна крепче. Умная старость… Видать, не так старость умна, как молодость глупа. Старость умна лишь на фоне молодости.
— Валентина Матвеевна, а насчет личного автомобиля Эдик мечтает?
— Впервые слышу. Какой автомобиль… Еще ведь сестра пятнадцати лет и бабушка. А пенсии скромненькие.
— С Эдиком выходит четверо?
— А зарплата, считай, одна, — улыбнулась женщина виновато, будто я пришел с упреком.
Не могу чай пить — варенье к горлу липнет. Подмывает меня вскочить, и бросить, и бежать, и делать. А что? Помощь Эдику предложить? Не возьмет, я его знаю. Бригадное собрание тайно собрать? Народу много, прознает да и обидится. В местком пойти? Дадут сотню-другую… Не выход.
Встал я тяжело, сразу почувствовав отработанную смену.
— Валентина Матвеевна, у меня к вам нижайшая просьба. Не говорите парню, что я побывал…
Сколько живу, столько и дивлюсь человеческим качествам разным. Подлец, дурак, хамло, выжига… Не спешите. Махонькая точечка может все перевернуть наоборот.
Наплел Эдик бригаде про родителей и автомобиль. Ложь, как говорится, в чистом виде. Да вот узнал я, что он четверых содержит, и стала эта ложь совестью. Стыдно ему про свою нужду сказать — вот и ложь. От совести она.
Из Эдиковой квартиры бежал я домой как нахлестанный. Будто звали меня криком-покриком. В переднюю ввалился шумно, с Марией не поговорил, есть пока не стал, умылся наспех… И в сыновью комнату.
Генка давно сделал вид, что ничего не произошло. Будто не было разговора про деньги. А про мать Весты мы умолчали. Пробегала тут овца, да из чужого сельца.
— Здорово, сынок!
— Здравствуй, отец…
Он в «комбайне» ковырялся. Этот «комбайн» сущая прорва. Как его Генка приобрел, так и возится с ним по сей день — хочет его поднять до высшего класса. Хотя машина ловит станции, вертит пластинки и записывает голоса, но, видать, Генка желает, чтобы «комбайн» ему еще кофе выдавал.
— Как физическое самочувствие?
— Нормально, отец.
— Как работа?
— Нормально.
— Как женитьбины дела?
— Нормально.
Это «нормально» я терпеть не перевариваю. Или еще «нормалек». Вроде как барана спросил и он в ответ пробекал. Может, в другое время я бы тоже чего бекнул, но теперь меня жгло другое.
— Как порешили с квартирой?
— Комнату снимем.
— А как Лидия Аркадьевна на это отозвалась?
— Неважно отозвалась.
— Ген, того…