Вторая жена Пушкина
Шрифт:
– - Что можно?
– - все загоготали.
– - Какой размер бюста желаете?
– - уточнил Брайан.
– - Большой, средний, маленький?
– - Ну, допустим, чем больше, тем лучше...
– - О'кей! Так и укажем... И писать кандидатки со всего мира будут тебе. Мы-то все пока что заняты, а ты свободен, как птица. Я смотрел филиппинский брачный журнал: там обычно дается рост и размеры бедер, талии и груди. Но это скучно. Что бы добавить духовного? Предложить кандидаткам сделать чего-нибудь эдакое? Думай, Сократ, думай! Ты у нас один кандидат в философы...
– - Пускай сочинят стихи и пришлют, -- предложил
Предложил потому, что сам баловался стишатами, хотя мало кому их показывал: стихами мир нынче не удивишь.
– - А что, идея! В качестве экзамена: достойны ли они полюбить нашего интеллектуала Тоддика? Пусть пройдут тестирование.
– - К тому же поэтессы у нас тут не хватает, не так ли?
– - оживилась Лесли.
– - Ну и добавь в текст: "Желает познакомиться для устойчивых отношений". Это всегда привлекает.
– - Лучше написать, -- Брайан гнул свое, -- "для неустойчивых отношений"...
– - Нет, надо чем-то привлекать, -- Лесли погладила Тодда, словно приучала к этой мысли.
– - И чтобы это выглядело солидней, допиши "...и возможной женитьбы".
– - Вы что, серьезно? Катитесь вы к дьяволу!
– - взорвался Данки.
– Никакой женитьбы не надо! Сыт по горло. Ничего хорошего, одни неприятности.
– - Вот как?! Ты об этом никогда не заикался...
– - Не говорил потому, что мечтаю забыть.
Если человек не раскрывает карт, не пытать же его. Тодд не допил кофе, в сердцах вскочил, вытащил из машины белье, бросил в сушилку и потащил свое когда-то золоченое кресло через двор к себе в гараж.
Когда Данки ушел, Брайан, помолчав, сказал:
– - Шикарная идея, но он против. Почему, собственно, мы должны его слушаться? Свободная страна... Пошлем без его согласия, и пускай разбирается... Ему какие больше нравятся? Давайте напишем: "блондинка".
Брайан вытащил из сумки lap-top, маленький компьютер, с которым не расставался, подсоединился к телефону и запустил объявление во всемирную сеть.
2.
В городе Санкт-Петербурге, в Музее-квартире Пушкина на Мойке, дом 12, поставили компьютер. Зачем поставили, никто не понимал. Пушкину он вроде бы ни к чему, кассирше тем более: у нее были прекрасные вечные счеты -костяшки на проволочках. Но как было не взять компьютер, если спонсоры себе купили новый, а старый широким жестом поднесли музею?
Экскурсовод Тамара оказалась в этой области самая продвинутая. Антон, муж ее, служил программистом в морском пароходстве. Тамара принесла игры, и теперь, отдыхая между экскурсиями, когда директор на горизонте не виднелся, сражалась с компьютером в карты. Возмущение исходило от Дианы Моргалкиной: играть в квартире, где Пушкин умер, кощунственно.
– - А что тут такого?
– - возражала Тамара.
– - Пушкин карты любил и нам завещал.
– - Бездельничать тут стыдно!
– - ворчала Диана.
– - Какая зарплата, такая и работа, -- отвечали ей.
Впрочем, до компьютерной эры Моргалкина возмущалась, когда тут рассказывали анекдоты. Не любили Диану, но терпели, ибо экскурсовод она прирожденный и с охотой работала за себя и за других.
Моргалкина была существом со странностями, но вовсе не плохим. Не большая, но и не маленькая, не юная, но не старая, худая, но неплохо сложена. Лицо правильное, без заметных дефектов, только неухоженное. Кожа
Ни с кем она не делилась бабскими секретами. Никто ни разу не был у нее дома. Никому она не делала вреда, даже плохо ни о ком не говорила, но негибкая, не способная адаптироваться, как другие, к непрерывно меняющейся житейской ситуации, она всегда оставалась в проигрыше. Моргалкина окончила филфак, потому что любила книжки читать, говорила, что хочет стать журналисткой, но ни одной статьи в жизни написать так и не собралась, уверяя себя, что вся ее энергия уходит в устное слово. Она состояла при Пушкине, была у него на содержании; он ее не только кормил, как ни мизерна была ее зарплата, но стал опорой, -- в нем одном сосредоточился смысл ее существования. Дома день за днем вела она дневник. Только с этой тетрадкой и была откровенна. И через эту тетрадку откровенна с Пушкиным.
Восемь лет назад у Моргалкиной созревал роман с известным в узких кругах пушкинистом Конвойским. Но скоро она поняла: любил он не ее и даже не Пушкина, а только свои сочинения о нем, и ни о чем другом не говорил. Он ходил по комнате и громко читал ей свои научные компиляции. Их интимные отношения были странными, без существа интимности, в котором Конвойский почему-то не нуждался. Своей скользкостью и занудством он отвратил ее от других мужчин. И когда он Диану оставил, обожание ее еще больше сосредоточилось на Пушкине. Бестелесность этой преданности тоже несколько смущала, но преимущества были неоспоримы. Пушкин, в отличие от Конвойского, любил ее преданно и, что важно, всегда в зависимости от ее настроения, а никак не его, Пушкина.
В отличие от коллег Диана смотрела на вещи серьезно. Хотя работали они в одном учреждении, называемом Музеем Пушкина, они служили государству, а она -- Пушкину. Они за деньги, а она, хотя получала такой же, как Пушкин говаривал, "паек невольника", трудилась от души. Они, побыстрей закончив экскурсию, норовили подольше посидеть в тесной комнатке, попивая зеленый чай из пиалок, привезенных кем-то из Самарканда. Они трепались о чем угодно, только не о работе, в обед спешили смыться на Невский и пошляться по магазинам (не купить -- на то заработок слишком мал, -- а только поглазеть). Моргалкина даже домой в обед не ходила, хотя жила неподалеку, на Миллионной. Договаривая последние слова в кабинете поэта, она плакала, потому что поэт в конце экскурсии умирал. И, проводя восемь идентичных экскурсий в день, восемь раз плакала в конце.
Родителей у Дианы давно не стало, брат, у которого имелась своя семья, поехал за границу на заработки. Никто на службе, кроме Тамары, с Моргалкиной не сближался, да и Тамара была не подруга, а так, одно название. Но она единственная относилась к Диане по-божески, с теплом и беззлобным юмором. Тоже не такая уж устроенная, но все же с непьющим мужем, дочкой-школьницей и без собственных комплексов, Тамара еще пребывала неуемной жизнелюбкой. Ей про все хотелось узнать, везде побывать, надо всем посмеяться.