Вторая жена
Шрифт:
— Ты выпил слишком много хереса, — хихикнула сидевшая сзади Аннабел.
— Если я не ошибаюсь, ты тоже не отставала. — Фелисити массировала живот. Ее снова подташнивало. Она попыталась вспомнить, как чувствовала себя, когда была беременна Аннабел, но отогнала от себя эту мысль. Она не беременна. Глупо продолжать думать об этом. Но как бы она ни упрямилась, факт оставался фактом: ее сомнения крепли.
— Я рад, что Венеция умерла до нашего возвращения в школу, — сказал Питер. — Если бы мы уехали, нас могли бы не отпустить на похороны.
— Конечно, отпустили бы, милый, — ответила ему Айрин. — Ты
— Иногда она бывает похожей на тюрьму, — сказал Филип. — Не делай того, не делай этого. Одни приказы, и больше ничего.
Сидевшая впереди Фелисити посмотрела на Тони. Его лицо выражало досаду и желание, чтобы Филип замолчал. Впрочем, откуда мальчику знать, что отец едва не обанкротился, чтобы послать Филипа в школу, которая тому не нравится?
— Там дают прекрасное образование, — сказал Тони. — Поэтому ты в ней и учишься.
— В прошлом семестре мы начали изучать древнегреческий, — сказал Филип Айрин. — Но я так и не выучил алфавит. Там все задом наперед. — Ну и что? — поддразнила его Хилари. — Ты сам задом наперед. Ты и английского-то алфавита не знаешь. — Филип повернулся, попытался ткнуть сестру кулаком, и она пригнулась.
— Конечно, без брата Тома школа уже не будет прежней, — печально сказал Питер. — Теперь, когда он вышел в отставку, я буду скучать по нему.
— В отставку? И куда же он отправился?
Любопытство Аннабел заставило Фелисити почувствовать себя неуютно. Она вспомнила, что абсолютно не интересовалась отношением дочери к религии. Разговора о вере не было ни дома, ни в школе. Впрочем, Фелисити не знала, почему это встревожило ее именно сейчас. Может быть, потому что она возвращается с похорон, а это обязательно настраивает людей на философский лад и заставляет думать, что и почему. Но Фелисити знала по собственному опыту, что такое настроение долгим не бывает.
— Он отправился молиться, — ответил Питер.
— Можешь не строить из себя святошу, — сказала Хилари, почти всю жизнь ходившая в государственную школу и не имевшая никакого представления о религии, если не считать отрывочных сведений об индуизме и буддизме. — За тебя он молиться не будет.
— Будет. Он обещал! — крикнул Питер. Ничто не возмущало мальчика так, как критика в адрес его любимого брата Тома.
— Не кричи, — сказала Фелисити. — Это отвлекает водителя. — Она посмотрела на Тони и поняла, что муж думает о проклятой плате за обучение. Она сбросила тесные черные туфли и опустила глаза. О Боже, да у нее распухли ступни! Может быть, это признак беременности? Ее охватил страх. Если она беременна, позволит ли Оливер ей работать на дому за то же жалованье? Без ее жалованья им не обойтись; в конце концов она сама обещала Тони помочь платить за обучение мальчиков. Без ее денег они не смогут учиться в школе святого Бонифация. Нужно будет убедить Оливера. Потом она подумала о Саманте. Можно последовать ее примеру и сделать аборт. Тихо и незаметно. И никто ничего не будет знать. Но от этой мысли Фелисити бросило в дрожь. Какими бы ни были последствия, она знала: если внутри нее начала зреть новая жизнь, она не сможет ее уничтожить. Это решение не опирается на логику, совесть, религиозные соображения и ни на что, чему она может найти название. Это неодолимый внутренний инстинкт.
— Бабушка,
Голос Аннабел заставил Фелисити вернуться к действительности. В машине продолжалась суета.
— Венеция была намного старше меня. У нее было больше времени для того, чтобы обзавестись друзьями, — ответила Айрин. — Но я работаю над этим. Кроме того, я и сама по-своему интересная.
— Да, но у тебя нет знакомого человека-оркестра из Вест-Индии.
— Если бы у меня был такой знакомый, он не играл бы одну и ту же мелодию, — желчно ответила Айрин. — Когда он закончил свою бесконечную «Желтую птичку на банановом дереве», я готова была повеситься!
Тони засмеялся.
— Лерой и его родственники явно добавили вкуса этому мероприятию!
— Но не того вкуса, о котором думали Саманта и эта надутая мисс Уайли, — сказала Айрин. Тем временем дети нестройно запели «Желтую птичку».
— Замолчите! — хором сказали Тони и Фелисити.
— Да, проводы были хорошие, — задумчиво продолжил Тони, преодолев пробку на Риджентс-парк и свернув к Примроуз-Хилл. — При всей своей эксцентричности Венеция была очень методична. Оставила конверты молочнику, мусорщикам и даже мистеру Пателю из минимаркета. Бьюсь об заклад, они удивятся.
На мгновение наступило молчание, прерывавшееся только шумом встречных машин. Все задумались, а потом Айрин сказала:
— Может быть, и нет. Век благородства еще не прошел. Он будет длиться, пока такие люди живут в городах и в деревне. Проявление благодарности для них кое-что значит.
— Вы думаете, она именно поэтому сказала, что нам можно взять что-нибудь на память? — спросила Хилари. — Потому что была нам благодарна?
— Да, но не только. Главным образом потому, что она вас любила, — сказала Фелисити, думая, почему Венеция не завещала свой домик правнукам. Эти деньги, положенные в банк, могли бы очень пригодиться им в будущем. Но оказалось не так: дом со всем содержимым достался Саманте, а детям было позволено взять из него все, что им захочется.
Но дети еще не достигли того возраста, когда ценят материальное, и не взяли ничего дорогого. Мальчики выбрали альбом со старыми марками, Хилари взяла фарфоровую фигурку лошади, а вдохновленная ее примером Аннабел взяла парную к ней. Фелисити же, смущенная лицезрением пожитков Венеции, которые выносили из другой комнаты Саманта и мисс Уайли, не захотела брать ничего. Это зрелище напомнило ей распродажу с молотка. Но Саманта настояла на том, чтобы она взяла пару старинных серебряных серег с аметистами в виде капелек.
— Возьмите, — сказала она. — Иначе я продам их вместе со всем остальным. Они не для меня. Я никогда не буду их носить.
— Но я не могу, — сказала Фелисити. — Венеция не была мне родней.
— Не будь дурой, — прошипела ей на ухо Айрин. — Они очень красивые и стоят целое состояние.
— Пожалуйста, — повторила Саманта. — Венеция хотела бы, чтобы вы взяли что-нибудь. Вы всегда ей нравились. — Она посмотрела Фелисити в глаза, и ту снова поразила ее пепельно-серая бледность. Ей показалось, что Саманта серьезно больна. — Я думаю, — сказала Саманта, — что к вам она относилась гораздо теплее, чем ко мне. Чувствую, что в последнее время она желала, чтобы я была такой, как вы.