Второй фронт
Шрифт:
Глава семнадцатая
За обедом в столовой ИТР к Максиму подсел длиннолицый, смуглый человек с большими черными глазами.
— Здравствуй, Максим! Подвинься немножко. Как поживаешь?
— Ничего… Спасибо.
Ответ не удовлетворил подсевшего; он почувствовал, что Максим не хочет говорить откровенно. А он кое-что знал о делах в группе Шахурина.
Большие черные глаза смотрели на Максима в упор, словно хотели увидеть, что происходит в его
— А я слышал, что твое предложение отклонили?
— Не отклонили, а затерли…
«Не хочет рассказывать. А ведь несколько лет работали вместе… Может быть, я подошел не вовремя?» — подумал он и ближе подвинулся к Максиму:
— Ты что, Максим, перестал считать меня другом? Поверь, что твоя неудача и меня полоснула по сердцу. Мне тоже не особенно доверяют североградцы…
— Я же предложил совершенно новую коробку, вместо четырех — восемь передач.
— Слышал… На чем же остановились?
— Решили сделать массивные шестерни с более длинными зубьями.
— Это тоже повлечет за собой переделку всей коробки и трансмиссий.
— Да, очевидно… Зато меньше риска.
— Главное тут, мне кажется, в том, что эти переделки проще — их сделают быстро. Время теперь решает…
— Возможно… — сказал Максим, хотя сердце щемило от обиды. — А ты как поживаешь, Куинджи?
— В трудах… — дожевывая кусок солонины из супа, сказал сосед.
Куинджи был лет на семь старше Максима и еще до войны, внеся ценные усовершенствования в конструкцию тягача, получил назначение начальником группы. Среди товарищей ему дали почетное прозвище «Древний грек».
Его далекие предки действительно были древними греками, а сам он был из Сухуми. Получив назначение на завод, когда осваивали первый трактор, он — темпераментный южанин — поначалу чувствовал себя неуютно, но постепенно притерпелся к холодам и привязался душой к суровым, но добрым уральцам. К Максиму он питал особую симпатию. Максим перед войной работал в его группе, успешно выполнял все поручения и был неизменным напарником по рыбалке.
Когда Максим после ранения вернулся на завод, Куинджи был в командировке. Они увиделись лишь недавно. Куинджи был немного обижен, что Максим не дождался его, а пошел в группу Шахурина. Узнав о неудаче Максима, он проникся к нему сочувствием и сейчас подсел, чтоб восстановить старую дружбу.
Прожевав крепкими зубами солонину, он ласково подмигнул.
— Ты зря приуныл, Максим. Плюнь на эту коробку и переходи к нам, к башенникам. Опять будем работать вместе.
— Слышал, ты назначен заместителем начальника группы? — спросил Максим.
— Да, потому и зову тебя.
— Проектируете литую башню?
— Не проектируем, а кое-что доделываем. Она была создана еще в Северограде, но не успели пустить в производство.
— А как же со старой, сварной? Ведь ее заклинивают снаряды…
— Уже не заклинивают, на нее надели браслет.
— Какой браслет?
— Из легированной стали. Закаливаем и укрепляем на корпусе.
— И
— Да. Даже из немецких танков. У них пушки с высокой начальной скоростью. Держит надежно.
— Ты предложил?
— Не только я… Об этом многие думали.
— Ты — голова, Куинджи, — усмехнулся Максим. — Недаром твой дядя был знаменитым художником.
— И совсем не дядя и даже не дед, — улыбнулся Куинджи.
— Брось скрывать. Об этом весь завод знает.
— Завод, может быть, и знает, а мне ничего не известно.
— Ладно, ладно… Не первый год запираешься. Но я все равно рад твоему предложению, Петр, и готов сотрудничать снова. У меня даже есть кое-какие предложения по башне. Ты ведь не будешь затирать? — с полуулыбкой спросил Максим.
— Что, что… а этого ты от меня не дождешься! — в том же тоне, обнажив крепкие желтоватые зубы, ответил Куинджи.
— А как с переходом к вам? Это же сопряжено с трудностями… Подумают, что я испугался.
— Я поговорю с Уховым. Скажу, что вместе работали, привыкли друг к другу. Оформим переводом в нашу группу. Так делают.
— Спасибо, Петр. А когда?
— Если даешь согласие — откладывать не будем.
Максим поднялся и протянул Куинджи руку.
В середине января, когда были освобождены Малоярославец, Боровск, Медынь, Можайск и наступление победно развивалось, «Ленинский завод на Урале» задышал всеми своими трубами.
Предварительная работа строителей, монтажников, такелажников, технологов, литейщиков, кузнецов, станочников наконец начала давать свои плоды. Завод стал работать, как хорошо отлаженная машина. Дизельщики освоили массовое производство моторов, строительство тяжелых танков было поставлено на поток.
В одно из воскресений, когда был «законный» выходной, впервые за много месяцев напряженного, изнурительного труда и жизни на казарменном положении, Махов собрался поохотиться. Еще с вечера сговорился с местным охотником Потапычем, работавшим кладовщиком в цеху, и с шофером. Придя домой, стал чистить оружие, заряжать патроны и просидел до полуночи. А утром, еще затемно, его разбудила жена. Попив чаю и уложив в сумку провизию и бутылку водки, что Потапыч просил «для сугреву», Махов вышел из дому. Шофер Вася — крепкий, конопатый парень и Потапыч — краснолицый бородач дожидались в «виллисе».
— А что собаку не взял, Потапыч? — спросил Махов, здороваясь.
— Чай, за козлами едем, их тут тьма тьмущая.
— А куда держать? — спросил шофер.
— Дуй, Вася, в Предгорье, в сторону Аргояша, — сказал Потапыч, усаживаясь поплотней и кладя на колено двустволку. Махов, с карабином, сел рядом с шофером.
Морозы в этом году ударили рано, а снегу выпало немного. Дорога была хорошо укатана, и ехали быстро. Только миновали первое большое селение за городом, как из кустарника через дорогу махнул большой серый козел. Махову стрелять было неловко.