Второй

Дзюба Татьяна Петровна

– Второй, – говорю я потеряно – У него Дар. Сильный. И пара паразитов в ауре…разве такое может быть? Они даром питаются…Они его живьем едят…

Второй смотрит на меня на дядьку– я вижу что он тоже не понимает. Но…В глазах у Второго начинает разгораться стальные отблески.

– Ян, уйди от сюда– говорит он мне совершенно чужим, металлическим голосом. Мне совершенно не нравится ни то что я вижу, ни то что я слышу.

– нет– отвечаю я.

Некрасивая уставшая женщина стоит рядом. Она тоже не понимает что происходит. Но чувствует что все как то слишком сложно.

– Хлопчики, – пытается объяснится она– Кто вы, что вам у нас надо. Он же ж больной совсем. Не трогайте, а?

Второй достает пистолет. Смотрит на Ковалевского, на женщину, на меня. Встает с койки отходит к окну и просит еще раз.

– Ян, уйди из квартиры. Не надо все это видеть. Так лучше будет и для тебя и для него.

Мужчина молчит. Он хоть и пьян, хоть и болен, но Второй с пистолетов в руках заставит бояться кого угодно. В комнате просто гробовая тишина.

Я достаю телефон. Вывожу на быстрый

набор номер Петровича и прошу Второго

– Не надо. Пусть спецы разбираются, не бери грех на душу. Он все равно не твой. А вдруг там еще можно, что что-то спасти…

Щелкает предохранитель. Второй держит ствол обеими руками не сводя глаз с Ковалевского. Я слишком хорошо его знаю и понимаю что сейчас будет. Сначала он снесет голову Николаю Федоровичу, потом вызовет чистильщиков чтоб все продезинфицировали, а потом…Вот этого потом я больше всего и боюсь. Я уже видел что бывает со Вторым когда…Когда он делает то что должен. Когда он вынужден делать именно так, а не иначе. Когда к нему тоже приходят призраки тех кого он убил. И дело даже не в Ковалевском. Мужик– реально уже труп. С такой аурой– даже с даром, но с двумя прилипалами в ауре, не живут. Их из ауры не выдерешь, энергетику вычистить нереально. прилипалы его сожрут до капельки. И я понимаю что это не будет убийством. Нельзя убить того, кто уже мертв. Но только не так. Не на глазах у растерявшейся испуганной женщины, не взяв на себя ответственность за то, что исправить не в силах. Не оставив даже крохотного шанса. Я сажусь рядом с Ковалевским. Слегка хлопаю его по руке. Я боюсь до ужаса. прилипалы слишком близко они уже почуяли и мой дар и маю подсвеченную сейчас как новогодняя ёлка ауру. Я вижу как черные сгустки пытаются тянутся в мою сторону, но понимаю что если я сейчас это все не остановлю– будет хуже. И будет не только мой страх.

– второй, –говорю я.– Я никуда с места не двинусь. Ты извини, но…Не так. Не таким способом. Это не наше с тобой дело решать что можно исправить, а что нет…

Второй понимает что я делаю, я вижу как ходят желваки на скулах.

– отойди,– простит он. – Тебе нельзя. Он опасен.

– Тебе тоже.– говорю я устало. Мне страшно, мне противно и тяжело. Но я сижу рядом с пьяным потерянным мужиком и понимаю что я единственный в этой комнате кто может хоть что-то в этой ситуации сделать. И от этого становится слишком плохо.

Второй прячет пистолет. Подходит ко мне. Ему ничего не стоит двинуть мне пару раз и силой выволочь из квартиры. Он намного сильнее. Но я надеюсь что до этого не дойдет..И все же когда он подходит вплотную и протягивает руку я жмурюсь, ожидая чего угодно. Но он просто забирает телефон и вызывает Петровича.

– Пойдем, Ян. Ты прав– это не наша битва.– говорит он виновато. И добавляет женщине.

– я вызвал врачей. Вашему мужу нужна помощь– он действительно слишком болен. Второй выходит из квартиры, но не закрывает дверь и ждет меня в дверном проеме.

Я еще раз хлопаю по плечу мужичка, киваю оторопевшей от таких гостей женщине и выхожу вслед за

Вторым. Он пропускает меня вперед. Спускаемся шаг в шаг по лестнице. Топая до самой машины я все жду что он мне по шее основательно за самодеятельность съездит. Но он просто молчит. Не говорит ни слова. Я первым не выдерживаю игры в молчанку.

– ты если хочешь, можешь мне врезать, я пойму. Честно

Второй удивленно смотрит на меня.

– Врезать? Это я думал, что вполне заслуживаю увесистую плюху. Ты же реально прав. Так?

Я пожимаю плечами. Прав. Но и Второй тоже прав. У каждого своя правда. Если бы я столько работал в Клинике как он, если бы я видел то, что видел он– то наверное для меня выпустить пулю в голову почти съеденному человеку – было бы гуманней, чем отдавать его в руки врачам и санитарам. Но чувствовать себя палачом…А вдруг удастся вытащить этого несчастного Ковалевского. Может у него еще будет шанс. Ведь у него дар. У него была такая большая и сильная аура.

– так что? Мир? – Второй протягивает мне ладонь. Я ее жму и спрашиваю

– мир. Поедем в Берлогу или дождемся Петровича?– я устал до чертиков, но пусть Второй принимает решения. Я в случае чего– еще подожду.

Он заводит машину. Медленно выруливает на дорогу. И отвечает:

– Спать поедем, Ян. Все устали. А ведь нам еще надо придумать как от спор дом Антона Семеныча чистить.

Блин, ну вот как так в получается– из-за каких-то паразитов невесть откуда взявшихся жизни стольких людей под откос пошли… И из-за чего? Из-за маленькой черной заведшейся плесени, которую во время не заметили…

– Ключевые слова, Второй– 'не заметили'…Неужели нельзя придумать прибор или способ вычислять прилипал еще только на самых ранних стадиях, когда можно все исправить?

– как, Ян? На ранних стадиях сканирование ауры ничего не дает. Даже ты иногда не видишь маленькие черные вкрапления…и только со временем можно понять что в человеке живет это зло…Тогда когда уже ничего сделать нельзя. В Клинике над этой проблемой бьются не один год и даже не один десяток лет. И ничего… До сих пор нет ничего. Косвенные признаки и маги– вот и все что может подсказать наличие прилипал. Я даже думать об этом не могу – тошно.

С домом Антона Семеновича разбирались на следующий день. Долго не думали. Второй вызвонил Уруса. Нам нужен был кто-то кого не знали в лицо. Лампу, соль и мага – как сказал Второй, он нашел самостоятельно. Магом был я.

Урус

отыграл свою роль без сучка и задоринки. Легенда– слишком простая, а потому достоверная. Проверка газового хозяйства и подозрение на утечку. Урус был убедителен. Антон Семенович после того что случилось в старом доме со старшим сыном– долго не думал, организовал родственников, захватил документы и перебрался на пару часов к соседям. Нам никто не мешал– почистили быстро. Правда после пришлось Урусу поляну накрывать– но ни я не второй не были против. Посидели знатно. Втык с утра за организованную попойку и некондиционный вид тоже получили втроем от Петровича. Но чувство выполненного долга, да и просто хорошо сделанного дела– эта головомойка совсем не омрачила. Тем более что Петрович не только успел поругаться но и рассказал весьма интересные новости о Ковалевском, можно сказать что сработали в этот раз, по нормальному без проколов. Главное, многие вопросы закрылись сами по себе. Я долго голову ломал, зачем Ковалевский диван кровью своей поливал. Как оказалось совсем не ради дома, или какой другой выгоды. О потомстве он заботился. Вот так вот. Глобально. Понятно, что не по своей воле, а четко по указке прилипал. Вернее одного– первого, поселившегося в ауре. В самом начале– а это почти полтора года назад, когда у Ковалевского дар проклюнулся, он себе первого прилипалу в ауру просто с улицы заполучил. Тот на такой плодотворной почве начал активно размножатся– спор было много, старая мебель вся была заражена. Именно тогда Ковалевский отдал весь спальный гарнитур другу своему, по доброте душевной. Заспореная мебель переехала в старый дом Антона Семеновича. Споры начали жить своей жизнью, но без подпитки стали засыхать и умирать. Попутно помогая убивать тех кто жил рядом. Еще бы несколько месяцев и мебель бы перестала фонить. Но…дар у Ковалевского сиял с очень приличной силой и случилось то что не должно было случится по законам обычной логики. Ковалевский сам себе второго паразита вырастил. А два паразита в ауре– живых, больших, активно питающихся перетравили не только сияние но и свои собственные споры. Перетравили все что можно было. Потомства не осталось. Кроме того что было рассеяно когда-то. Вот Ковалевский и стал искать способ сохранить хоть что ни будь. прилипалы гнали его к старым спорам. И заставляли кормить черный пух собой. Донором он был. Пищей. Но самое интересно было то, что оказалось– зародышей из ауры Ковалевского можно было вытравить. Петрович сказал что потребуется долгий курс лечения, но мужчина может выздороветь, может избавится от паразитов. Они друг дружке не давали по настоящему в ауре укорениться– питались даром, а не внутренней силой. Эксклюзив– сказал нам Старик. И добавил что за все время это только третий подобный случай. Второй когда услышал, что Ковалевский выздоровеет и чертыхался и радовался одновременно. А я все вспоминал как он стоял со стволом в руке и на полном серьезе собирался стрелять четко в голову несчастному дядьке. Конец 1 части… Интерлюдия Максимов Серега ненавидел институт так сильно что иногда казалось будь у него возможность он бы разнес белое здание центрального корпуса по кирпичикам. Но тем не менее продолжал ходить на лекции исправно посещать семинара и делать практические работы. Не мог от бросить. Слово дал. Учеба давалась сложно. Знания никак не хотели впихиваться в голову. Сложные еще в школе физика с химией превратились в кошмар, а про высшую математику и сопромат думать не хотелось вообще. Но…мать хотела чтоб из Сереги вышел толк. Толк, в ее понимании, был в том, чтобы получить высшее образование и стать инженером. Таким как когда-то был отец. Память об отце – это было самое святое в доме. Вот стул на котором он сидел, перед той неудачной командировкой, вот любимая чашка из которой он пил в то страшное утро, это полотенце, о которое он вытирал руки. Мать хранила все что могла. Будь ее воля– неприкосновенными остались бы и пироги, испеченные специально к поездке и даже сваренный абрикосовый компот. Да. Вот так. До маразма. Серега, приходя домой, ощущал себя так будто спускался в ад, в царство мертвого человека, ставшего за долгие годы полубогом. 'папа бы так не поступил. Папа никогда не обманывал' 'папа учился только на пятерки' 'папа был душей компании'– это то что он слышал с утра и до вечера. И чувствовал что вместо любви уже начинал ненавидеть ушедшего, бросившего его в этом мавзолее отца. А мать… Мать только упрекала. Мать говорила с ним так, будто это Серега был виновать вольно или не вольно в смерти отца. Будто это именно Серега отправил в тот кошмарный день ведущего инженера –конструктора одного из столичных КБ в завершившуюся смертельный исходом поездку. Если бы не отчим, появившейся когда Сереге исполнилось почти 15 он наверное с ума бы сошел от того что постоянно со стороны матери слышал как он не похож на отца, что он совсем не такой, и наверное никогда не станет таким же хорошим человеком. Дядя Георгий поселился в их квартире сначала как просто жилец, которому мать наконец-то решилась сдать лишнюю комнату. А после как то не заметно( нет, не занял место отца) но стал постоянным полноправным членом их с матерью маленькой семьи. Дядя Георгий смог сделать так что слишком угрюмый и серьезный не по годам Серега наконец-то начал просто улыбаться. Сделал все чтобы парень из затравленного затюканного зверька превратился в обычного пусть не избалованного мальчишку. Что он только для этого не делал. И в походы ходил, и разговоры разговаривал и по театрам клубам водил. Доверие завоевывалось с трудом. Но после того как дядя Георгий отвел его к своему другу на тренировки по самбо, Серегу как подменили. Все что было плохого, негативного, все то от чего он хотел избавится все уходило на тренировках. И в доме заметно потеплело. Даже мать которая давно махнула на Серегу рукой вдруг стала смотреть на него по другому. А уж когда он после первых соревнований неожиданно получил медаль за честно выигранное вторые место и показал ее матери, та неожиданно расплакалась, притянула голову Сереги к груди и поцеловала в вихрастую макушку, как не делала уже слишком давно. Вечность. С самого детства.