Вулкан жив
Шрифт:
Облака пыли еще рассеивались и последние немногочисленные обломки с опозданием падали на улицу, когда Нумеон и прочие показались из-за укрытия.
Хелон, Узак и Шака были мертвы. Их тела лежали на площадке за автостоянкой.
Домад вышел вперед через узкий проем между секциями внешней стены. Его бионический глаз продолжал сканировать пространство в поисках движения и источников тепла.
— Там ничего нет. Видимые цели отсутствуют.
Пергеллен подтвердил его слова, установив прицел обратно на винтовку,
— Будьте оба настороже, — сказал Нумеон, направляясь к Леодракку, чтобы помочь ему подняться.
Нумеон повалил его, когда тот попытался привлечь внимание стрелков, отчего они оба покатились по земле.
На броне Леодракка, вдоль бока, была отметина — что-то прочертило в металле неглубокую царапину.
— Рикошет, — сказал он, с ворчанием поднимаясь без помощи Нумеона. — Повезло.
— Больше, чем им, — ответил Нумеон, а повернувшись, чтобы указать на мертвых товарищей, заметил лежащего ничком Грамматикуса.
Повернутое в сторону лицо человека было искажено в гримасе боли. Он держался за бок, и почти вся его рука была залита кровью.
Нумеон нахмурился, поняв, куда отклонился снаряд.
— Проклятье.
Нарек выдернул Дагона из-под обломков. Судя по всему, на него обрушилось несколько этажей, пока снайпер бежал к выходу.
— Я говорил тебе не задерживаться, — сказал Нарек, отпуская Дагона, чтобы тот мог отряхнуть броню и прокашляться от пыли, попавшей в легкие. Его шлем пришел в негодность: кусок каменной плиты или балки погнул металл, разбив обе линзы, оставив над левым глазом, где обломок вошел в металл, глубокую вмятину, и сломав вокс. В последний раз взглянув на оскаленное демоническое лицо на передней части шлема, Дагон отбросил его в сторону.
Встретив его взгляд, Нарек решил, что настоящее лицо Дагона гораздо страшней.
Надбровные дуги, нос и скулы приподнялись, а кожа между ними запала, как у старика. У нее был слегка медный оттенок, но не как у металла, а скорее как у масла, и он едва заметно менялся в зависимости от того, как падал на лицо свет. Но самым жутким были два костяных нароста по бокам лба. Бывшие пока в зачаточном состоянии — но Нарек знал, что они продолжат расти тем длиннее, чем дольше Дагон будет находиться рядом с Элиасом.
Он чувствовал, что здесь — на Траорисе, в Раносе — реальность менялась. Ее вибрации ощущались внутри, словно ползающие под кожей личинки.
Но Нарек ничем не выдал свои мысли Дагону, который улыбнулся, продемонстрировав два ряда тонких клыков, пришедших на смену зубам.
— Ты сам сказал: четыре смерти.
Нарек проверил заряд винтовки, после чего закинул ее за плечо.
— Я насчитал троих, — ответил он.
— Человека задело шальной пулей.
— Ты должен был убить легионера, как было приказано.
— Он переместился.
— Значит, возместишь другим, — ответил
— Брат, его попросту вспороло. Ни один человек после такой раны не выживет. Четыре за четырех.
— Нет, Дагон. Мы застрелили троих. Даже если человек умрет, кровь берется за кровь. Легионерская — за легионерскую.
Дагон кивнул и последовал за наставником по разбитой улице.
— Мы вернемся за четвертым, — сказал ему Нарек через плечо. — А потом прикончим остальных.
Глава 10 Горящая плоть
Всех нас когда-то обжигало. На дне кострищ или во время клеймления в солиториумах — все мы когда-то касались пламени. Оно всегда оставляет шрамы, даже на нас. И мы носим их с гордостью и честью. Но шрамы, полученные в тот день, в том сражении, мы несем лишь со стыдом и горечью. Они — летопись на плоти, физическое напоминание обо всем, что мы потеряли, ожог, который даже огнерожденным доставляет боль.
Я был жив.
Как бы невероятно это ни звучало, я выжил в пламени. Я помнил жаровую трубу — или по крайней мере фрагменты того, что в ней со мной случилось. Я помнил, как покрывалась волдырями моя плоть, как смердел горящий жир, как застилал глаза дым от спекающегося мяса, как в них вскипала стекловидная жидкость.
Я сгорел дотла, обратился в пепел, оставил после себя лишь пыль. Лишь тень без тела, подобную тем, в которых так любил обитать мой брат-тюремщик.
Однако…
Я был жив.
Жаровая труба исчезла. Феррус исчез. Вокруг была лишь тьма и холод. Я вспомнил, что нахожусь на корабле, где-то в глубоком космосе. Я вспомнил тюрьму, которую построил для меня мой железносердный брат, эту клетку, способную удержать и примарха.
Я все еще был слаб. Конечности казались тяжелыми, а сердца яростно бились в груди, подчиняясь какому-то физиологическому механизму, пытающемуся сохранить мне жизнь. Возможно, я излечился, возможно, я обладал неким регенеративным даром, о котором сам не знал. Но вернее всего жаровая труба не была реальной, как не была реальной и моя пытка в ней. Ведь видел же я призрачный ходячий труп своего брата. Кто знает, как сильно был искалечен мой разум?
На мгновение я предположил, что все это было иллюзией, что я сейчас лежал на Исстване-V, израненный и впавший в анабиозную кому. Или что меня спасли, и пока тело работало над собственным восстановлением в палате апотекариона, разум пытался совладать с произошедшим.
Но я отбросил эти надежды. Мое похищение было реально. Керз был реален. Это место, эта тюрьма, созданная для меня Пертурабо, была реально. Мне не проснуться от кошмара — кошмар мне не снился. Я жил в нем. Реален был каждый мучительный вздох.