вы е бон

казанова яшка

23. какой-то демон внутри нажимает мизинцем «выкл.»...

какой-то демон внутри нажимает мизинцем «выкл.», и всё меняется сразу: от лиц до улиц. к подобным экспериментам я слишком привыкла, потому так умело и группируюсь. утро вряд ли мудрёнее вечера. впрочем, дело может быть совсем не во времени суток. куда там! кнопка «выкл.» нажата. мир опять чёрно-белый. снова смело можно привязывать розы к датам, превращая себя в отрывной календарь: картинок – минимально, бумага жёлтая, много текста. почему бы и нет? ну попробовала – хватило, чтоб понять – «выкл.» исправна и больше не интересна. только

демон внутри так не думает, колупаясь беспардонно в моих микросхемах, а это значит – он находит новую кнопку, он тянет палец, и я снова взрываюсь и снова живу иначе.

24. послушай меня внимательно и не спорь...

послушай меня внимательно и не спорь: сегодня ночью всё чётче, спокойней, ближе мне открывалось – из тысячи тысяч спор животной нежности, нас с тобою хранившей такое количество лет и сплетен, теперь нет ни одной. как пустая головка мака, моё нутро. в нём гулко. перетерпеть и перешагнуть? с изяществом наркомана я вру себе, что ты держишь меня, что ты сильнее, мудрее, (о чёрт!) грациозней в решеньях, от этой лжи, сладчайшей до тошноты, мне безысходность удавкой сжимает шею так, что не выдохнуть (бисером – «в» и «на») и не вдохнуть. (Господи, что это было?) и ощущение: занавес? эээ... финал! и осознание: ты меня разлюбила.

25. тише воды...

тише воды. ниже травы. можно на ты. можно на Вы. девочка-мёд. женщина-яд. мне невдомёк, кто из них – я. горькая кровь. сладкий елей. ступни укрой шкурой моей. терпкий коньяк, душный кальян: дремлет моя странная явь, видит цветы, видит холмы. милая ты. милая, Вы...

26. в сердцевине ночи...

в сердцевине ночи от флэшбэков корчиться: хочешь ты, не хочешь – это не закончится. будто аллергия – шелушатся, чешутся: все мои другие, все твои прошедшие. духота метрошная пряная, пьянящая: все (бесспорно!) прошлое – очень настоящее. и лечить бессмысленно: «видите, тут очередь!» я на грани выстрела в ту, как раз, в височную.

27. похоже, внутри у меня недавно сломалось...

похоже, внутри у меня недавно сломалось, что-то, соединявшее столб позвоночный с холкой. казалось бы: тонкая скобка – какая малость... а вот поди ж ты! рушится потихоньку Пиза; колонны и портики – всё ни к чёрту. откуда только этот кураж берётся: тебе на конверт клеить марку, в метро – девчонку, и аппликацию маме (грибок с берёзкой) ко дню рождения. 7:28. порто капает в горло сгущённой микстурой рая. текут по щекам солёные капли пота – въедаются в кожу больно. не вытираю.

28. кто только тебе обо мне ни говорит...

кто только тебе обо мне ни говорит... вот я тискаюсь в клубе, вот улетаю в Мадрид, вот с какой-то девушкой (на вид за тридцать

слегка) целуюсь в машине прямо у ЦДХ. кто только тебе обо мне ни сложил рассказ... про то, как со мною у этой был первый раз, про то, какие цветы я дарила тем, про то, что ловко двигаюсь в темноте. кто только тебе не сигналит: гляди! гляди! не её ли плащ колышется впереди? не её ли стрижка? (чудовищно обросла!) ты уже не помнишь ни месяца, ни числа нашей встречи, забыла и голос, и запах мой – разговоры сжирают меня у тебя, как моль ест свитер уютный – попробуй потом зашей. сбережешь меня, а? вот лавандовое саше...

29. вымылась, накрасилась, оделась...

вымылась, накрасилась, оделась – ах какой же симпатичный панцирь получился! и какая смелость – безупречно тонким сильным пальцем по нему постукивать, как будто выбивая из остывшей трубки горький пепел.

30. ты права безусловно (сто тысяч различных «да»!)...

ты права безусловно (сто тысяч различных «да»!) – вот такая у нас с тобой, похоже, больная карма: то рубиться в шашки; то резаться в города, блок-посты расставляя от хельсинки до даккара; то кусать туда, где кожи покров светлей, чем рассвет за окошком; то злыми губами туго зажимать междометья. что глаз моих тёмный клей, что твоих насмешек хитрая партитура – всё – лишь части мозаики. складывать так и сяк, в каждый новый узор, как в кофейную гущу, пялясь с вожделеньем самцов. и с беспомощным страхом пьяниц вопрошая: а вдруг этот странный сосуд иссяк...

31. за тебя сражаться: красить ресницы, рот...

за тебя сражаться: красить ресницы, рот – идти в атаку, как свойственно женщинам. впрочем, всякая битва в условиях наших широт выиграна будет тем лишь, кто жаропрочен, а вовсе не ярок. напялю-ка камуфляж, состарившийся изрядно за десять с гаком, – давай по-пластунски бёдрами мерять пляж, подмигивая акулам, медузам, скатам и (кто там всерьёз на стороне врага?) морским царям, уверенным, что свобода есть плод их решений; что, сбрасывая рога, вполне правомерно ими прибить любого, не отскочившего в срок; что в каждых часах должна сидеть кукушка; что мастурбация – это синоним разврата, равно как и жена – синоним домохозяйки... какое лето шальное выдалось: октябрь по календарю, а жарко до одури! я обнажаю горло и беззащитную синюю жилку царям дарю, и остаюсь абсолютно: сильной, спокойной, голой.

32. он глубже уходит в себя: там безмятежно, мягко...

он глубже уходит в себя: там безмятежно, мягко; там девочки нянчат кукол, а пацаны играют в пристеночек; пахнет ночами мята на старой даче. бесценны и тем ценны вот эти кусочки мозаики, цвет которых варьируется от розоватого до совсем бордового. утро. рассвет застревает в шторах, немного от полнолуния окосев. он поздно встаёт, не спеша принимает ванну, вытягивает бессменный «парламент лайт», пьёт чай (реже – кофе), подмигивает дивану, уже по нему стосковавшемуся, халат запахивает плотнее и входит в осень, в него влюблённую так же почти, как я, стоящая то чуть-чуть позади, то возле... p.s. – в субботу увидимся? мы привезём коньяк.