Выбор
Шрифт:
– Да. Здорова, – мои разглядывания прерывает телефонный звонок. – Нормально, старик, не дождешься, – хрипло гогочет недоумок. Теперь в правой руке у этого индюка телефон, а левая по-прежнему лежит на подлокотнике, и мне страшно подумать, чем он рулит. Господи, хоть бы добраться домой живыми! – Во сколько и где? – продолжает как ни в чем ни бывало разговор. – Где, блть? Да ты охре…
– Максим! – визжу я не своим писклявым голосом, жестко вцепляясь в обивку спинки кресла.
Сама не ожидаю, что получается настолько громко и истошно, потому что в одно мгновение нас кидает на встречную полосу, а затем я слышу скрежет
Максим поворачивается. Медленно. Я это чувствую вибрирующей кожей. Он смотрит. Боязливо открываю сначала один глаз, потом второй. Ох, черт! Лучше бы я этого не делала и не видела перекошенного от злости лица Филатова.
Мм-мамочки. Можно открыть форточку и сигануть в нее, обещаю, я буду осторожна?!
– Ты совсем ненормальная? – орет дьявол. – Угробить нас всех решила? Чокнутая баба какая-то, – эй, а вот это уже обидно.
– Я ненормальная? Да ты на себя посмотри, псих недоделанный, – закипаю. – Ты, видимо, забыл, что не один в машине находишься. А здесь, между прочим, ребенок, – а вот не нужно на меня орать, я ведь тоже умею, – и в моей семье не принято ругаться при детях, ясно?
– Да мне насрать, что принято в твоей семье. Я спрашиваю, зачем нужно было так вопить, словно тебя расчленяют? – гневно выплёвывает Максим.
– Потому что ты, – яростно наставляю на него указательный палец, – вместо того, чтобы следить за дорогой, трепался по телефону, не забывая при этом материться.
– Какой же я дурак, что…
– Вот с этим полностью соглашусь, – перебиваю его и воинственно складываю руки на груди.
– Что согласился на вот это вот всё, – обводит салон рукой. – С тобой одни проблемы.
– То есть это я проблемная? – ничего себе заявление.
– А разве нет?
– Да ты… да вы… просто осел.
– Мам…
– А ты раздражающий геморрой в заднице.
– Что? – оскорбительно вспыхиваю. – Геморрой?
– Маам, Маакс…
– Здесь ребенок, перестаньте… ой… Никита? – очумело перевожу внимание на сына. Господи, я совершенно забыла про собственного ребенка, пререкаясь с этим психом, а он все это время слушал наш треп?
Одновременно замолкаем с грубияном и виновато смотрим на Никитку. Но сынок удивительно спокойно сидит и поочерёдно осматривает то меня, то мерзавца.
– Прости, пацан, – ох, да неужели мы знаем такие слова.
– Да все нормально, – Ник одобряюще пожимает маленькими плечиками. Он единственный из нашей троицы выглядит адекватным и сдержанным. – Но… – почесывает затылок, – я не совсем понял, что такое «геморрой в заднице», – задумчиво произносит Никитка, как бы перебирая в голове подходящее определение выражению.
Занавес.
14.Максим
Я хотел высадить её прямо там, на обочине дороги. И если бы не пацан, я бы, без сомнения, так и сделал. Это же какой надо быть идиоткой, чтобы орать на ухо человеку за рулем? Ладно, я согласен, был не прав. Когда позвонил Андрюха, я просто реально забыл, что сзади кто-то сидит. Да потому что, черт возьми, я никогда никого не возил в своем Камаре.
Захожу в комнату, нервно
Андрюха Юдин – мой единственный настоящий друг со времен спорта. Его спортивная карьера закончилась, не начавшись, но друг стал неплохим тренером. Я тоже когда-то мечтал быть тренером. Ключевые слова – «мечтал» и «когда-то».
Снимаю брюки, кидаю на спинку стула и вижу, как на пол из кармана выпадает тот самый листок со стихом моего братца. И почему я не вернул его девчонке, а сунул себе в карман?
Разворачиваю лист и снова читаю. Гребанный Ромео.
Сжимаю яростно лист в ладони и бросаю в комод. Собираюсь принять душ, чтобы ледяные струи остудили пылающий в грудине жар. Меня переполняют злость и ненависть к ведьме, к брату и ко всему чертову миру.
***
Бам, бам, бам…
Бам, бам…
– Просыпайся, никчемное существо!
Бам, бам… Снова эти удары. Ммм… башка трещит, как полено в печи.
– Если ты и сегодня опоздаешь на совещание, я тебя уволю!
Кто-то сказал «уволю»? Да я готов вообще не прийти, только увольте меня! Отец еще пару раз лупит по двери и быстро ретируется.
Я опять надрался. С четверга отмечали на загородной базе Мир, Труд, Май. Смотрю на себя в зеркало: вроде все прилично, сегодня «аллергической сыпи» не наблюдается. Маринка-Наташка-Светка-как-же-ее-там отлично постаралась. Забрасываю уже заранее подготовленное обезболивающее в рот, запиваю водой из-под крана, но таблетки так и не успевают добраться до желудка, как меня выворачивает прямо над раковиной. Доброе утро, блин.
Спускаюсь в столовую, готовый принимать удар, но к моему удивлению, а скорее разочарованию, отца не наблюдается. Зато в кухне за столом в инвалидной коляске сидит мой брат. Это странно – видеть его здесь. После аварии брат перестал принимать пищу здесь, оставаясь в своей комнате.
На кухне суетится Любаша, бросая на брата настороженные взгляды. Для нее появление Данилы тоже неожиданно.
– Доброе утро! – здороваюсь как бы со всеми.
Любаша улыбается мне своей самой лучезарной улыбкой, а брат равнодушно кивает. Он свеж, опрятен и стал выглядеть более живым что ли. Мать была права. Он заметно поправился. И даже то, что брат сегодня завтракает в столовой, намекает о положительных изменениях в его состоянии. Неужели такие метаморфозы связаны с рыжей занозой?
Что-то жгуче-неприятно прокалывает в области солнечного сплетения, но я стараюсь не зацикливаться на еле уловимом ощущении.
В кухне приятно пахнет свежеиспеченной запеканкой. Обожаю ее с детства, Любаня знает, как порадовать меня.
– Ммм, – блаженно прикрываю глаза и тяну аромат носом, – этот запах. Любаша, ты золото, а не женщина! Выходи за меня? – подхожу к ней и чмокаю в теплую, морщинистую щеку нашей кухарки. Она хохочет и машет на меня рукой, заметно смущаясь.
От меня не укрывается, как брат брезгливо морщится. Его всегда раздражала моя фамильярность с Любашей А меня раздражало его лицемерие. Он мог часами лазить со своими дружками-по-идиотизму-волонтерами по трущобам, помогая бомжам с ночлежкой и едой, потом распинаться перед камерами, как все мы равны независимо от социального статуса, а дома воротить нос со словами «это же прислуга».