Высшая раса
Шрифт:
На помосте стоял Хильшер в белом одеянии, а по сторонам от него – еще двое: маленький круглолицый и высокий, с тонкими, аристократичными чертами лица. В руках он держал длинный прямой меч, а у коротышки в ладонях была чаша, из которой время от времени вырывались языки пламени.
Виллигут занял место позади Дитриха и в нужные моменты подсказывал ему, как себя вести. Поначалу пришлось просто стоять, в то время как Хильшер исполнял длинную песню на непонятном языке.
Оберстгруппенфюрер заскучал, и в этот момент профессор зычным голосом обратился к
– Готовы ли вы посвятить жизнь служению германскому народу?
– Готов, – прошептал Виллигут из-за спины, и Дитрих, ощущая себя марионеткой на веревочках, повторил:
– Готов!
– Пылает ли в душе вашей пламя сильнейшее, чем огонь костров? – Этот вопрос показался оберстгруппенфюреру бессмысленным, но подсказчик шептал:
– Пылает!
Дитрих проговорил требуемое и получил несильный, но ощутимый тычок в спину. В недоумении обернулся и встретился глазами с Виллигутом. Тот жестом показал, что пора двигаться вперед, к помосту.
Хильшер смотрел на него, и в глазах его извивалось и плясало пламя факелов.
– Погрузите руки в огонь, – сказал он громко. – Чтобы они очистились от скверны прошлого!
Оберстгруппенфюрер заколебался, и Виллигут зашипел из-за спины:
– Не бойтесь! Это не больно!
Выругавшись про себя, Дитрих опустил руки в поднесенную коротышкой чашу. Хотя лицо вполне отчетливо ощущало идущий от пламени жар, рукам не было больно. По коже словно скользили потоки прохладного воздуха.
В полном смятении оберстгруппенфюрер стоял и не знал, что думать. По лицу его градом катился пот, а сердце сжималось в ужасе от предчувствия момента, когда волшебство исчезнет и огонь начнет жечь руки.
Но жидкость в чаше (скорее всего, масло) неожиданно покрылась темной пленкой, и пламя потухло.
– Свершилось! – возгласил Хильшер, внимательно наблюдавший за процессом. – Наш брат готов к посвящению!
После чего Дитрих, повинуясь неотвязному Виллигуту, опустился на колени. В этом неудобном положении он выслушал длиннейшее перечисление прав и обязанностей армана, иначе – жреца-правителя. Большая часть списка, по мнению оберстгруппенфюрера, была уместна в веке эдак десятом, но никак не сейчас, но мысль эту он благоразумно держал при себе.
Перечисление закончилось, и Дитрих, стоявший с опущенной головой, ощутил плечом холодное прикосновение. В дело вступил третий из посвящающих, тот, что держал меч.
Повинуясь подсказкам из-за спины, оберстгруппенфюрер повторил присягу армана: «Клянусь вам, Господа Земли, что буду верным и храбрым, во всём буду подчиняться вашей воле и воле верховного армана, не буду иметь зависти к товарищам и все силы положу на очищение земли от грязи недочеловеков».
Слегка уставший, Дитрих поднялся с колен, надеясь, что на этом всё окончится. Но нет. Пришлось идти вслед за Хильшером и его подручными, буравя взглядом плащи, украшенные алыми крестами. За спиной шаркал подошвами Виллигут.
Когда под ногами оказались ступеньки лестницы, ведущие в главную башню замка, двор почти весь погрузился во мрак. Солдаты гасили
После того как лезвие коснулось его плеча, Дитрих ощущал странную опустошенность. Мысли и чувства, что до этого момента его изрядно беспокоили, пропали, и на душе стало легко. Он механически переставлял ноги, следуя указаниям, и происходящее воспринимал как само собой разумеющуюся необходимость.
В помещении было довольно светло от большого количества свечей. Здесь плащеносцы куда-то исчезли, зато спереди оказался Виллигут с небольшим черным чемоданчиком. Он попросил Дитриха уколоть палец о маленькое острие, и оберстгруппенфюрер покорно поднял руку.
Боли он не ощутил, лишь завороженно смотрел, как крутятся колесики.
Виллигут удовлетворенно кивнул куда-то за спину оберстгруппенфюреру и со скрежетом закрыл чемоданчик.
В помещении обряды оказались еще нуднее, чем во дворе. Чем-то это напомнило Дитриху то, что происходило раз в год в Вевельсбурге. Но там всё было гораздо короче.
Здесь же, как ему показалось, он простоял на холодном полу на коленях не один час, прежде чем было разрешено подняться. Кубический предмет, вокруг которого творилось священнодействие, скрылся во мраке, и Дитриха повели в полной темноте, аккуратно поддерживая под локти.
Дорогу он не запомнил. Врезалось в память только, что ехали на лифте куда-то вниз. При этом в душе родилось вялое изумление: откуда лифт в таком старом здании?
Потом было путешествие по душным и низким коридорам. Навалилась усталость, и Дитрих едва шагал. Его практически тащили. Последовал провал в памяти, и очнулся он на узкой койке, похожей на больничную. Над головой была серая поверхность потолка. В воздухе витали запахи человеческих выделений и остро ощущался аромат нашатыря.
В мякоть левой руки вонзилось нечто острое. Дитрих нашел силы поднять голову и обнаружил, что человек в белом халате вводит ему в предплечье жидкость из довольно большого шприца.
– Что п-происходит? – спросил оберстгруппенфюрер заплетающимся языком.
– Всего лишь Посвящение, – ответил человек в белом халате и мягко улыбнулся.
В то же мгновение на тело навалилась боль. Она обнаружила себя сразу везде, от пальцев ног до макушки. Задернула перед глазами темный занавес и выдавила из горла громкий крик. Но голосовые связки были поражены судорогой, и вместо вопля получился невнятный всхлип…
На мгновение боль ослабела, а затем навалилась вновь, яростно вгрызаясь в каждую клеточку, в каждый орган.
– Так будет лучше, – сказал Хильшер, глядя на бьющееся в корчах тело оберстгруппенфюрера Йозефа Дитриха. – Он был слишком непредсказуем и своеволен. Даже фюрер не всегда мог с ним справиться.
– Истинная правда, – кивнул Виллигут. – И он будет первым арманом, прошедшим еще и через Посвящение.
– Да, арманом-сверхчеловеком, – на лбу профессора обозначились морщины. – В то время как мы всего лишь люди.