Вьюга
Шрифт:
Выйдя со мной во двор и проводив за калитку, "баба-цокотуха" продолжала тараторить, но ветер глушил слова. Несильный, он дул с поля, которое начиналось сразу же за селом, по дороге несло клочья сена, палый лист и запах расплавленного асфальта.
– Никуды не свертайте!
– громко крикнула сторожиха.
Дом Шматько в самом деле был виден издалека, стоял в конце Верхней улицы, обнесенный невысоким зеленым штакетником, блестел оцинкованной крышей. И действительно, на фронтоне, тихонько гудя, быстро крутился золотой петушок. Добротные резные ворота не были чересчур высоки, как и забор, и внутренность двора за ними не пряталась. Красивое место выбрал для своей
Если слово "оторопел" применимо к выражению суеверного страха, то именно он, почти мистический страх, проступил на скуластом лице Евдокима Шматько, когда я вручил ему записку от родственницы, а он, прочтя ее один и второй раз, зыркнул на меня из-под густых рыжих бровей и на время лишился речи. Не сводя с меня взгляда, стал пятиться к воротам, словно собирался дать стрекача, и выражение страха не покидало его застывшего, как маска, лица с двумя поперечными складками над тонким с горбинкой носом.
Несколько отойдя от меня, по всей вероятности, поняв, что бежать ему некуда и незачем, что он волен говорить со мной или выставить со двора, Шматько чиркнул зажигалкой, поднес к огоньку записку. Затем растер ее в пепел.
– Я свое получил, - сказал он упрямо и нехотя.
– За все сполна заплачено чистоганом. Двадцать годов отдал.
– Он посмотрел мне в лицо, сощелкнув с рукава божью коровку.
– Что вам еще от меня надо?
По-русски он говорил без акцента, не торопясь, будто взвешивая или подбирая слова, и, очевидно, заметив мою растерянность, немного смягчился.
– Вы уж извините меня... гражданин...
За спиной у Евдокима Шматько шумел листвой молодой сад - несколько яблонь, полдесятка вишен, а среди них - два-три улья. Гудели пчелы, пахло антоновкой, и Шматько, видно, от всего этого как бы помягчел, самую малость оттаял. Без прежней настороженности повел меня в сад, усадил на врытую в землю скамью, на которой, видно, привык отдыхать, любуясь хозяйством, обретенным в немолодые годы.
– Вы уж извините, - сказал он еще раз и поднял с земли опавшее яблоко.
– Сын у меня студент, - вне связи с предыдущим сообщил Шматько.
– На инженера учится. Последний год. А на следующий, даст бог, самостоятельно пойдет в жизнь.
– Он назвал институт и город, в котором жил и учился сын. Сдавалось, и это его дополнение не вязалось со сказанным раньше, и извинение, дважды повторенное, ничего общего не имело с решительным отказом. Но так лишь казалось.
– Хоть он жизнь свою не расфыркает, - добавил Евдоким и умолк.
Он сидел по левую сторону от меня, ближе к дому, и тер яблоко о штанину, тер, покуда на нем не появился глянцевый блеск, понюхал, но есть не стал, спрятал в карман просторной оранжевой куртки, какую носят дорожники.
– Так, значит, вам про старое рассказать?
– За этим приехал.
– Значит, до самой смерти оно будет за мной, как тень?
– Зачем же так мрачно?
Евдоким Шматько достал яблоко из кармана, долго нюхал его, шевеля крыльями носа, будто запах антоновки мог его успокоить.
– Фамилию мою напишете настоящую?
– спросил осторожно, не поворачивая головы.
– На ваше усмотрение.
– И подписываться не нужно?
– Я вам на слово поверю.
Он тоже усмехнулся, встал.
– Как спозаранку поднялся, во рту маковой росинки не имел. Пошли в хату, поснедаем вместе. Вы как насчет этого?
– Он щелкнул себя по горлу. По случаю субботнего дня можно и для разговора полезно - способствует.
– Он подмигнул, но напускная
Рассказ десятый
Шматько разрезал яблоко пополам. Внутри оно было источено. Я не понял, хотел ли хозяин показать что-то схожее в его личной судьбе с червивой антоновкой или сделал это машинально - я не спрашивал, он не стал пояснять, половинки яблока швырнул за окно - воробьям.
– О себе скажу коротко, в нескольких словах, - сказал Евдоким и спрятал в карман складной нож.
– У них я был переправщиком. Хотите - верьте, хотите - нет, тем и занимался, что переправлял через границу и обратно провожал. Много ли, мало ли - значения не имеет. Случалось, руководитель самолично вызывал меня за кордон, чтобы с места вручить мне людей. В особых случаях. А так, правду сказать, берегли меня. Был я удачлив, переправщик опытный, от Буга жил метрах в трехстах, знал границу, как свой огород, и у пограничников был в доверии. Что еще надо?! Вот и расскажу о последней своей работе. О других не буду. За другие, где нужно, и рассказал, и подписал, и сполна получил. За все вместе отвалили двадцать годочков плюс-минус три месяца следственного изолятора. На одного хватит?.. И я так думаю предостаточно... Правда, если разобраться, могло не быть двадцати. Говорят, у баб волос долог, а ум короток. Поправку внесу: случается, у мужика волосинки на голове не отыщешь и ума - тоже нема.
– Евдоким похлопал себя по лысине.
– На собственном опыте убедился. А мог жить вольной птицей, кабы послушал жену, кабы вовремя уехал с преселенцами на восток...
...Уговоры жены не прошли бесследно. Евдоким и сам понимал, что рано или поздно наступит конец, придет время расплаты, и когда однажды жена сообщила, что записалась на переселение, он ее за самоуправство даже не отругал, хотя счел разумным самому в это не вмешиваться - кто знает, вдруг в районной переселенческой комиссии у Ягоды окажется свой человек?! Тогда голову не снести. Уж что-что, а это наверняка.
– Не пройдет больше двух недель, - сказала ему жена, возвратясь из Сокаля.
– Можешь пока в Краковец уехать.
В Краковце у него жил брат. Но он к нему не поехал, решил переждать в собственной хате.
– Что будет, то будет. От судьбы не уйдешь. Суждено бежать - убегу, нет, - значит, так написано на роду.
В общем, остался дома, жена в Сокаль наведывается. Два раза ходила туда. А на третий - родственница прибежала, та, что сейчас в Цебрикове живет. От нее узнали, что в следующий вторник эшелон с переселенцами отправится на Одесщину...
В воскресенье специальный связник принес от Ягоды грипс. Отдал и ушел. В записке три слова: "Доктор приедет в субботу". Написанное означало: "Следи за сигналом в ночь на 1 февраля".
– ...Вторника не дождался. Жене ничего не говорю, а сам голову ломаю: "Идти, не идти?" Может, заманивает Ягода, может, ему уже сообщение обо мне поступило. Ежели так - насадит меня подбородком на крюк, как свиную тушу, подвесит... Была не была - решился. Двух смертей не бывает. Дождался первого февраля. Наступила ночь. Караулю сигнал...
Ровно в полночь на сопредельной стороне, за рекой, над башней костела, вспыхнул красный призрачный свет. Трепетный, он озарил круглую башню и высветил узорчатый крест. Вслед за красной загорелась зеленая. У Евдокима перед глазами замелькали разноцветные круги. Мысленно он представил себя на той стороне, перед Ягодой. "Москалям продался, скурвей сын?!" - холодно сквозь сцепленные зубы спросит куренной. И оправданий слушать не станет. По его знаку два дюжих молодца из контрразведки бросятся выполнять приговор...