Вьюга
Шрифт:
– ...Как черные точки на снегу... Быстро, быстро. Выскакивают и кидаются пластом. Поначалу я не понял, что к чему, думаю: "Кто такие? Чего они бегут?" Насчитал десять, присмотрелся - вооруженные. Как закричу: "Товарищ лейтенант, они! Глядите, вот они!" А их уже без меня заметили, начальник заставы подал команду "Огонь!"
Бухнул первый выстрел, трескуче разлегся по полю, вроде срикошетировав от земли, взметнулся над лесом, и покатилось эхо. Выстрел будто послужил сигналом к открытию массированного огня, с обеих сторон поднялась пальба. Били из автоматов и ручных пулеметов, бесприцельно, с большого расстояния,
– ...Обстановка, скажу я вам, складывалась хреновенькая. Никудышняя обстановочка. У нарушителей преимущество во всех смыслах: и лес от них ближе, и людей превосходство, и огня в сравнении с нашим вдесятеро - шесть ручных пулеметов у них кроме автоматов садят по нас и садят, а мы из одних карабинов да автоматов; им до леса метров четыреста, ну, пятьсот, а до нас весь километр, даже с гаком. В общем, палят и отползают к лесу, ихние пулеметы шьют, а наш станкач далеко, молчит, Семену велено оставаться на месте. Ситуация против нас. Вперед пробиваемся еле-еле, хотим скорше, а невозможно. Хоть ты что делай...
Дважды лейтенант поднимался в рост, хотел личным примером увлечь за собой людей, чтобы хоть немного упредить нарушителей, но те открывали по нему шквальный огонь из всех видов оружия и метр за метром отодвигались назад, к спасительному лесу, тревожно шумевшему у них за спиной.
– На флангах, быстрее!
– командовал лейтенант.
– Бицуля, выдвигайтесь вперед.
Он понимал, что требует невозможного, при всем желании люди не в состоянии ускорить темп ползком, по-пластунски, под огнем ручных пулеметов, уже достигавшим их редкую цепь. Еще бессмысленнее было бы броситься в рост. Между противными сторонами пролегли ровные, без всхолминки и хоть мало-мальски порядочного бугра, пологие полосы огородов с как бы в насмешку торчавшим на одном из них чучелом в немецкой рогатой каске и рваном пиджаке.
По лесу не смолкая, дробно и стоголосо перекатывалось гулкое эхо, и то ли от него, то ли от порывистого влажного ветра, продолжавшего дуть с запада и раскачивавшего верхушки деревьев, сверху, с зеленой кроны, осыпались плотные шапки наметов, глухо шлепались в обрыхлевший снег, проминая его глубоко и сея в воздухе серебристую пыль.
Корчин словно не просыпался, будто вымерли все его жители, во многих хатах ставни оставались закрытыми еще с вечера, изнутри не раздавалось ни звука, лишь по-прежнему взахлеб брехали собаки и ревела недоеная скотина. Снег как выпал, так и лежал нетронутым на дороге и близ усадеб.
Между тем Пустельников со своей позиции, выбранной лейтенантом наугад, по одному лишь предположению, что противник дальше Корчина не ушел, хотел и не мог помочь основной группе в заслоне. Он дал по нарушителям длинную очередь, но она прошла выше и ударила по верхушкам березника значительно дальше залегшей цепи. Отсюда, с низины, не имело смысла стрелять - пустой перевод патронов; Пустельников с Князьковым были достаточно опытными солдатами, чтобы понять, как неудачно выбрал для них позицию лейтенант.
Лошади, встревоженные несмолкающей пальбой, рвались из постромков, испуганно прядали
– Ты что делаешь?!
– в ярости закричал на него Семен.
– Тоже мне нашелся!..
– Сам попробуй ее удержать, паразитку. Как взбесилась, чтоб ее разорвало!
Семен сплюнул с досады.
– У вас с ней мозги одинаковые.
– Нервничая, расстегивал и застегивал на себе ворот белого полушубка.
– Что делают, гады!.. Ты посмотри, что они делают! Отходят же...
Противник перекатами отступал к небольшой высотке, за которой до самого леса простиралась непростреливаемая мертвая зона - стоило достигнуть ее, и все усилия пограничников окажутся тщетными.
– Что мы можем?
– спросил Князьков.
– Надо с флангов зайти, от леса. Тогда бы наши могли сделать бросок и погнать их, гадов, на пулемет. Здесь бы я секанул по ним...
– Как ты им во фланг зайдешь, стратег?
– Князьков прищурился. Местность открытая, как на пупу. Ты подумал об этом?
Насмешливую реплику Семен во внимание не принял, пропустил мимо ушей еще какую-то злую тираду Князькова, оглянулся на замершее, не подававшее признаков жизни село; от него к лесу, где опять вынуждены были залечь прижатые огнем нарушители, тянулся неглубокий овраг, густо поросший кустарником; лозняк с подветренной стороны чернел из-под снега, и над ним, как бы образуя навес, лежал толстый слой зализанного ветром непрочного наста.
Князьков, сдерживая коней, больше не усмехался и не ехидничал, но, кажется, еще не догадывался, почему Семен поспешно закинул автомат за плечо, подвесил к поясу запасной диск и сунул гранату в карман полушубка.
– Ты что надумал?
– спросил он без особого беспокойства.
– Надо.
Движения Пустельникова были коротки и рассчетливы. Он потуже затянул на себе поясной ремень, поглубже нахлобучил ушанку, пальцами пробежал вдоль полушубка, проверяя, застегнуты ли крючки. Как и раньше, его движения были точны и неторопливы, лицо с виду бесстрастно, лишь тесно сжатые губы выдавали волнение.
– Выпряги Грушу, - сказал он, закончив приготовления, ступил к саням и поправил сползшую с продуктов серенькую попонку.
– Ну, давай же, Князьков, добавил, не повышая голоса.
– Давай, парень, времени мало.
Князьков все еще держал лошадей и не понимал, в чем дело, почему нужно выпрячь Грушу, к которой Семен раньше даже притрагиваться не разрешал никому.
– Ты это брось, Сень, - молвил он неуверенно.
– Скоро наши подойдут с комендатуры, тогда рванем. Тогда мы им покажем.
– Ладно, иди ты со своими советами, знаешь куда?..
– Куда?
– Выпрягай, тебе сказано.
– Не торопись, дело говорю.
Князьков пробовал удержать напарника возле себя, смутно понимая, куда тот торопится, но не находил нужных слов и лишь, когда Семен в одну минуту выпряг свою любимицу и, бледнея лицом, пал на ее непросохшую спину и погнал что есть духу вдоль лозняка по заснеженному овражку наверх, где продолжалась стрельба и слышались надсадные крики, только тогда разгадал задуманное Семеном и по-настоящему за него испугался.