Вьюжинка
Шрифт:
Как ни бы скуп свет хмурого весеннего дня, с трудом проникавший в каюту, но Марек увидел, как девица закусила свою заслуживавшую куда лучшего отношения губку, и на той выступила почти чёрная сейчас капелька. Да уж, если слегка переиначить слова одной старой баллады - пепел Дартхольме стучит в моё сердце!
– Интересно, как там наши?
– воспитанная на уроках полуэльфки, Славка мгновенно спохватилась и тут же сделалась холодной, неприступной. Нечитаемой, как говорят старые шпики и физиономисты.
Марек мысленно прикинул, что Лен с Эльфире, вышедшие из порта-в-устье на быстроходном люгере в то же с эскадрой время, должны были высадиться на полуденной
Славка уже слышала это всё добрую дюжину раз. Ещё на том полночном совещании в башне Архимага решено было именно так - Лен с той выдрой наносит основной удар с полуденной стороны острова, чтобы хоть немного отвлечь силы неприятеля и дать спокойнее высадиться основной группе. Правда, куда больше девицу беспокоил тот факт, что её Лен отправился вместе с Эльфире. И кто их знает, эти случайности - очень может статься, что парень может стать и не совсем её. В сомнении она посмотрела на Марека и невесело вздохнула.
На суше он куда беспомощнее был, нежели сейчас, оказавшись в море на шаткой палубе корабля… хотя при расставании с Лаеном не было сказано ни единого слова о том, что втайне больше всего беспокоило молодую ведьму, да вот только, не понаслышке она знала, что после хорошей драки мужчин частенько на любовные утехи пробивает… а рядом эта смазливая сучка.
А не она, Славка. Но может, оно и к лучшему?
И всё же, следовало согласиться со здравостью иных принципов - высаживающимся в окрестностях Дартхольме войскам позарез нужен хоть один здешний. Знающий эти места так, как не узнает ни одна разведка или группа лазутчиков… и потому она оказалась здесь и сейчас.
– Квиррр!
– оглушительно звонко объявила промелькнувшая мимо окна чайка, и ведьма тут же спохватилась.
– Адмирал собирает капитанов к себе, - пояснила она и дерзкою ручкой нахлобучила на Марека его авантажную шляпу, заодно урвав жаркий поцелуй украдкой.
Флаг-капитан смущённо поправил свой положенный по должности головной убор (ведьма нарочито нацепила его задом наперёд) и не без вздоха пригласил леди на выход первой. Может, оно и к лучшему, чтоб дурные мысли в голову не лезли? Вроде: разрешит ли ему адмирал оставить на борту первого помощника, а самому возглавить один из сухопутных отрядов? Кровушка кипит, дурь молодецкая выхода ищет… уж сколько рассказывали Лен со Славкой про родину, и как город горел в последний раз, когда они его видели. Нельзя спускать врагам таковые обиды - три сотни лет Дартхольме и графство поднимали, а тут налетела орда и всё разваляла.
Народу-то полегло страсть сколько, уйти морем успела едва четверть…
Зулька проснулась от холода. Ещё только-только алела полоска на восходе, а привычка подниматься не дожидаясь грубого окрика или чаще удара надсмотрщика уже въелась в плоть и кровь. Впрочем, сегодня было на удивление тихо, и миг-другой молодая рабыня недоумевала.
Ах ну да, вчера вечером измученный караван прибыл на большое торжище в степи, устроенное этими кривоногими и крикливыми кочевниками. Почти седмицу клан тащился по продуваемой всеми ветрами степи, где едва-едва взошла первая трава, и вот наконец наступило утро. Стало быть, ни на работы, ни в дорогу пока не погонят? Зулька чуть плотнее натянула на себя засаленные лохмотья, пытаясь удержать под ними хоть немного тепла,
Но постепенно по стойбищу кочевников поднимался шум и возня. Заржали где-то в стороне кони, потянуло горьковатым дымком кизяковых костров. Девушка высунула нос наружу и осторожно огляделась.
Ну да, старая Вельха и эта белобрысая мымра откуда-то с полудня тоже проснулись, и опять талдычат про своё. Поскольку делать было решительно нечего, а утренний холод напрочь прогнал остатки ночных сновидений, Зулька против воли прислушалась.
– И тогда отринул творец всего сущего свою женщину, опостылела она ему. Ушёл он от неё к потаскухе Мари…
"Всё верно - мужики, они такие, чисто как есть кобели гулёные" - Зулька уже перестала притворяться спящей. Проворно она перевернулась на бочок и подползла поближе, поблёскивая в разгоравшемся рассвете любопытными глазами. Вельха зыркнула на неё неприязненно, поджала на миг губы. Но словно вода плотину, распирало её святое учение, и речь потекла вновь.
– А свою первую любовь низверг он в пучины специально для того созданного ада, и теперь Лилит повелевает демонами и всякой нечистью. Равно как и сынка туда же сбросил, которого бессмертный успел ей настрогать!
Зулька прикусила губу. Кривой Ахмет, которого за калечь приставили смотреть за рабынями, говорил, что на этом торжище их и продадут. И не знать даже, что лучше - заделаться постельной грелкой какому-нибудь важному и ни разу не мытому степняку, или же… или же, если хозяева не сумеют продать, то по обычаям кочевников негожих рабов попросту режут. Равнодушно и деловито, словно выбракованных лошадей. Степь и без того скудна, зачем лишние рты?
А ведь казалось, та залитая огнём и кровью осень случилась ещё только вчера. Дым и крики, мечущиеся в полутьме тени и заполошные высверки стали… Зуйка размазала по грязным щекам слёзы и воровато, затравленно огляделась.
Рассвело уже почти совсем, и в центре стойбища, где едва успели проявиться первые протоптанные тропинки, высились на воткнутых в круг шестах сразу три бунчука. Плохо дело. Волки, Ястребы и, разумеется, родные Лисицы - хотя, в могиле бы видеть такую родню!
Однако, внимание Зульки привлекло иное зрелище, в которое она даже не сразу поверила. Настолько не вязалось оно с видом просыпающегося кочевья, что девушка пихнула в старушачий бок локотком и воровато указала взглядом…
С полуденной стороны в широко раскинувшуюся стоянку входил одиночка, в котором даже спросонья или спьяну нельзя было признать кочевника. Молодой и статный, с чёрными как смоль волосами, он вёл в поводу весьма недурственного коня (уж эти дела Зулька навострилась различать вмиг), на котором сидела красивая женщина с завязанными глазами. И связанная, как тут же усмотрела востроглазая девушка.
По идее, такого дозорные должны были перехватить и порубать ещё на дальних подступах. Но тем не менее, дерзкий чужак с правильными чертами лица, по которым так истосковался за зиму взгляд, спокойно шёл по кочевью, как будто ему так и надо. Нескольких воинов, таращившихся на пришлеца в немом изумлении, он словно и не замечал до тех пор, пока те не подхватились на свои кривоватые ноги и с оружием наперевес не бросились к нему.
– Эта женщина только для вождя, - осадил он их пыл одной фразой, и сердце Зульки нехорошо дрогнуло. Отчуждённо и безо всякого на лице выражения она смотрела на ещё одного мерзавца, торгующего людьми.
– А глаза завязаны потому, что немного Силы в ней есть, без шамана нельзя открывать ей взор.