Я, оперуполномоченный
Шрифт:
– Любопытная точка зрения, – усмехнулся Смеляков.
– Ты кто по профессии?
– В угрозыске работаю.
– О-о! Таких знакомых у меня ещё не было. – Александр выпустил дым через ноздри. – У вас тоже есть свои шпаргалки: отпечатки пальцев, всякие там акты, протоколы и фотографии с места происшествия. Без этого вы не сможете существовать.
– Саша, давай-ка я лучше покажу твои работы, – оборвала Лена брата. – А ты пока чайком займись.
– Рот мне затыкаешь? – хмыкнул Александр. – Думаешь, что напугаю? Думаешь, слишком перегружу?
Он поднялся и отдёрнул штору,
– Никто меня не перегружает, мне очень интересно слушать, – поспешил успокоить Виктор.
– Послушать его можно и потом, – решительно заявила Лена. – Куда важнее увидеть его фотографии.
Она достала с полки несколько плотных картонных коробок и протянула их Смелякову. Он осторожно поднял крышку и увидел мужской портрет. Он не разбирался в искусстве фотографии, но сразу понял, что снимок резко отличался от всего, что приходилось видеть прежде. Фотография казалась выпуклой. Виктору почудилось, что лицо вот-вот выдвинется из плоскости бумаги и приобретёт материальные формы.
– В этой коробке только портреты, – сообщила Лена. – Тут натюрморты, а тут ню.
– Что?
– Ню, – повторила девушка и пояснила, увидев замешательство в глазах Смелякова, – обнажённые модели.
По мере того как Виктор проглядывал фотографии, мир вокруг него начал приобретать новое качество. Человеческие тела, лица, бутылки, цветы, фактура обшарпанных стен, тени на полу – всё это внезапно стало важным. Раньше жизнь была просто жизнью, теперь она в течение нескольких минут вдруг наполнилась деталями, которые до настоящего момента словно не существовали. И тени, и люди, и лица – все они, конечно, были прежде, но почему-то никогда не казались Виктору столь значимыми. Сейчас, рассматривая фотографии Александра, он погружался глубже и глубже в мир неповторимых форм.
– Но как же такое возможно? – Смеляков повернулся к Лене. – Ведь тут – обыкновенная жизнь. Почему же такое сильное впечатление?
– Потому что это – искусство. Сашка – величайший мастер. Его час ещё не настал, но однажды его имя прогремит.
– Когда? Почему однажды, а не сейчас? – Смеляков вернулся к фотографиям.
– Откуда мне знать? Может, после смерти его признают. Гениев выгодно признавать после их смерти. После смерти гении скажут только то, что уже сказали, а это очень удобно.
– Кому удобно?
– Властям, – очень тихо и очень спокойно сказала Лена.
– Вижу, Борис тебя накачал как следует.
– Боря тут ни при чём. Я же выросла за границей. Хоть и не очень житейским опытом богата, но кое-чего повидала. Где красота и мысль в почёте, там есть место гениям. А у нас всем правит серость, поэтому таким фотохудожникам дорога закрыта.
– Не понимаю. Это же великолепные снимки!
– Если они появятся на общей выставке, то на других фотографов даже смотреть не станут… Как тебе ню?
– Женщины? Красиво, очень красиво. Только ведь у нас это не принято. Это… в общем, это порнографией считается…
– Эх, Виктор, – грустно вздохнула девушка, – эротику надо понимать.
– Я понимаю, но ведь некоторые снимки тут… просто… ну, чересчур… Взять хотя бы этот. Ты посмотри!
Он сунул
– За это ведь статью влепить могут! Это называется порнографией!.. И не понимаю, откуда он таких женщин берёт, как они соглашаются на такое…
– Как соглашаются? – переспросила Лена. – Из любви к искусству и соглашаются. Он же никому не платит за это. Ему нечем платить. Просто они все безоглядно любят Сашу и почитают за честь сняться у него.
Она встала, подошла к стеллажу и достала две огромные фотографии, приклеенные к чёрным деревянным подрамникам. Это были снимки из числа тех, которые Виктор уже видел в коробках с обнажёнными натурщицами, но теперь их масштаб поразил его с новой силой. Выпуклые женские груди казались живыми. Эти громадные чёрно-белые изображения напирали на Смелякова, заполняли собой всю комнату, становились центром мироздания.
«Прикоснись к ним – пойдёт молоко. Это не фотография, а сама жизнь, даже нечто более сильное, чем жизнь. Никогда не предполагал, что изобразительное искусство обладает такой магической силой», – думал Виктор.
– А это – моя любимая работа. Ты этого ещё не видел, – торжественно произнесла Лена, вытаскивая очередной подрамник.
У Виктора от неожиданности перехватило дыхание. С фотографии на него смотрела Лена. Она была обнажена, стояла в высокой траве, чуть согнув опущенные руки в локтях и повернув ладони к небу, будто желала уловить ими что-то невидимое.
– Нравится? – с ожиданием спросила девушка.
Виктор растерянно кивнул:
– Да.
– Тебя смущает, что я без одежды? Угадала? – Она улыбнулась, и в её глазах Смеляков увидел нечто особенное, будто ей была открыта некая тайна, позволявшая ей чувствовать себя убеждённее и мудрее Виктора.
– Вообще-то я не привык к такому… Вдобавок… Знаешь, посторонние женщины – это одно, а ты всё-таки доводишься женой моему товарищу… И потом… Тебя, что ли, брат в таком виде заснял?.. Как так? Ты же сестра… И вот так раздеться перед братом…
– И что? – Её губы дрогнули, улыбка слегка угасла. – Разве ты не понимаешь, что это не я?
Она побарабанила пальцами по фотографии.
– Но это ты, – ещё больше растерялся Смеляков, не в силах отвести взгляд от девичьей наготы. Мягкое треугольное затемнение внизу живота притягивало к себе его глаза. Он тяжело вздохнул, не зная, как себя вести.
– Нет, Виктор, ты не понимаешь. – Лена постучала себя в грудь. – Вот она я, а это, – она опять поцокала ногтем о подрамник, – это модель. Я привела тебя к художнику, понимаешь? Не модель, а я привела тебя к художнику. И я же, то есть человек, восторгаюсь искусством… И этим снимком, в частности. И я не вижу себя на этой фотографии, потому что в жизни я не бываю такой. У меня нет такого взгляда, такой изящной гибкости. Я обыкновенная. Но он, – она указала на дверь кухни, где громыхал чайником Александр, – видит во мне что-то особенное. И он умеет перетащить всё это на бумагу с помощью фотокамеры…