Я стану Алиеной
Шрифт:
— Они даже не отпирались, — рассказывал Луций Груох Оливеру, вернувшись из магистрата. — Будь на их месте кто попроще, сразу бы головы долой или, по крайности, удовольствовались судом в Старом Реуте. А так нет — повезли в Скель, хорошо еще, что не в самый Тримейн, чтобы провести все надлежащим образом — дознание там, разбирательство, и только после этого — на плаху.
— Почему вы так уверены, что их осудят? Могут и помиловать. Я не говорю — оправдать, но помиловать? В честь тезоименитства императора или в церковный праздник — День святого Михаила, например. Почему нет? О преступлениях ландграфа слышала вся провинция.
— Конечно осудят.
На другом конце комнаты Тимандра терзала Селию вопросами об имени будущего ребенка. Та кротко отвечала, что по обоюдному согласию с мужем они решили, что, буде родится мальчик, назвать его в честь покойного отца Оливера — Бенедиктом, то бишь благословенным, а если девочка — именем матери Селии, Армгарда.
— Какое странное имя! — вздыхала Тимандра. — Хотя, разумеется, там, на Севере…
— Ну уж ежели речь пошла о дурных примерах, то что за пример для нашего дворянства, когда с женщиной и отроком благородного происхождения обращаются хуже, чем с собаками? А он помыкал ими точно так же, как челядью.
— Люди скажут — он был в своем праве. Будь уверен, послушай опытного человека. Правда, сугубо между нами — пусть я считаю, что семью и слуг содержать надо в строгости, этого я никогда не понимал. Ну пей, ну гуляй, ну охоться, на то ты и мужчина… если не брать в счет, что мужчине пристало спать все-таки с женщинами… Я даже могу понять, когда грабят — преумножают богатство, так сказать. Но ведь покойный дурил без всяких границ, без всякой выгоды, и, по-моему, даже без удовольствия. Как по обязанности.
— Быть может, он стремился к совершенству, — сказала Селия.
Советник взглянул на нее с глубочайшим изумлением. Доселе при встречах с ним она не произносила ничего, что выходило бы за рамки благопристойной светской беседы. Она и сейчас не сказала ничего непристойного, однако само вмешательство в беседу мужчин выходило из ряда вон. Но на Селию пронзительный взгляд Луция Груоха не производил такого действия, как на Тимандру.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Оливер.
— Совершенство — вот тайная цель любого поступка, не так ли? Не польза, а совершенство. Художник стремится к совершенству в искусстве, мастеровой, не отдавая себе в этом отчета, — в ремесле, а ваш ландграф стремился достигнуть совершенства во зле.
— Так и до платоновских идей можно дойти…
— Но тени, которые он видел из глубины своей пещеры, смешались и потеряли четкие очертания.
— Жена! — рявкнул советник. — Ты что за отраву на стол подавала, что они хором бредят? Или нет, мы то же самое ели. Тогда не пойму, кто из вас кого с толку сбивает.
— Ничего, дорогой, не пугайся, у нас, у женщин, бывают причуды…
— Нашла слово! У беременных причуды, у ландграфа тоже причуды были, а жена с сыном взяли да начудили… прикончили. И роду теперь конец. Делу венец, прости меня Господи…
Разговор тем не менее имел продолжение дома.
— Тебе не понравилось то, что я сказала о совершенстве.
Это был не вопрос, а утверждение. Оливер постарался смягчить ответ.
— Мне не понравилась тема беседы. Эти несчастные, которым даже не сочувствуют, не говоря уж о том, чтобы попытаться их освободить…
— Мы с тобой могли бы попытаться, — задумчиво произнесла она, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. Она часто теперь сидела у окна.
— Ты с ума сошла! Думаешь, я позволю тебе
— Не исключаю. Ландграф сделал с их душами то же, что солдаты с телом той несчастной женщины в Эрде. — Селия тоже вспомнила Лину, но мысль ее шла иными путями. — Совершенство во зле… как они к нему стремятся.
— Ты опять про «зло и свободу»?
— Да. Твой дядя не может понять причины поступков ландграфа. Я, к величайшему сожалению, могу. Большинство людей вполне довольствуется мелким земным злом, но иных тянет запредельщина, и они взывают к Силам, этим злом обладающим.
— «Зло, владеющее мной, в мир, им созданный, вернется». Я бы счел эту песню вульгарным манихейством или порождением альбигойской ереси, но… Та женщина из «Крещения эрдов» — я тебе рассказывал о ней, — ей ведь удалось призвать Силы. И Козодой хотел сделать это…
— И Хьюг. Ты помнишь часовню в его замке? Часовню, откуда исчезло распятие? Хьюга уберегло то, что он, как почти все люди, отождествлял Силы с дьяволом. Но это не спасло его рассудок.
— Мы еще тогда предполагали, что Хьюг убил своих слуг, — принес их в жертву, чтобы привлечь…
— Не знаю. Все вероятно. Но если так, это лишь подтверждает, что нет необходимости играть с чужими мирами в поисках зла. Зло в нас самих.
— Мы никак не можем остановиться. А ведь, кроме зла, была и свобода. Или не было? И мы дойдем до того, что наше прошлогоднее странствие начнет казаться воплощением истинной свободы, праздником духа и плоти, наподобие фораннанского карнавала, и забудется, что в те дни мы бежали от опасности, метались в безнадежности, страдали, наконец.
— Что ты знаешь о страданиях?
Воцарилось неловкое молчание. Селия с видимым трудом проговорила:
— Я сказала то, чего не должна была говорить.
— Я не сержусь. В твоем положении…
— Причуды, как выражается твоя тетка. Роуэн видел тени из глубины пещеры, но некоторые пещеры ведут в небо… Я и в самом деле начинаю бредить, а?
— Возможно. Эти бесконечные разговоры о зле… Почему, убей меня Бог, никто не пытается достигнуть совершенства в добре? А если пытается, это выглядит еще хуже?
— Потому что, с определенной точки зрения, никакой разницы нет. Совершенство — оно и есть совершенство. Как латы, в которые облекаешься с ног до головы, а после их уже невозможно снять…
Жизнь порта, еще недавно такая бойкая, если не сказать бурная, постепенно замирала, чтобы к зиме и вовсе остановиться. Море вблизи Реута никогда не замерзало, но шторма, ураганные ветра и ливни, свойственные этой поре, препятствовали навигации. Который день в прибрежных водах не появлялось ничего, кроме рыбацких лодок — этим все было нипочем. Но никто не подозревал рыбаков в провозе запретных товаров — только сумасшедший рискнул бы сейчас добираться морем до пограничного Южного Мыса. Патрульный корабль Лиги, долженствующий нести службу в заливе, не покидал порта, и здешний официал вел долгие и нудные переговоры с магистратом, доказывая, что ловля сухопутных контрабандистов не входит в его обязанности, чиновники же магистрата в свою очередь напирали на то, что налог Лиге платится не затем, чтоб ее представители месяцами бездельничали.