Я стану Алиеной
Шрифт:
— Но если то, чего ты добиваешься, невозможно?
— Невозможно? — Ледяная гордыня проступила сквозь знакомые черты. Лицо, не имевшее ничего общего с тем, что было изображено на обрывке бумаги, выглядело его зеркальным отражением. — То же твердил мне Найтли: невозможно перейти мост, невозможно войти в огонь…
— Ты только что призывала не проводить аналогий.
— Суть вещей от этого не меняется. И запомни: я никогда ни к чему не призываю. Я ставлю в известность. Исходя из этого, полагаю, наш разговор завершен. Я покидаю
Голова ее качнулась, а когда поднялась вновь, резкие, властные черты лица смягчились. Глаза были полузакрыты, как от яркого света, хотя в комнате было темно, ресницы вздрагивали.
— Селия?
Все еще не глядя на него, она слепо зашарила руками, нащупала на коленях детскую рубашку, схватила ее и охнула, уколовшись иглой. И только тогда глухо произнесла:
— Теперь ты знаешь все. И вправе ненавидеть меня за обман.
— Этого она и добивается, верно?
— Нет. Но, как она говорит, суть вещей от этого не меняется. Я не хотела открывать правду, не она. Я желала, чтоб ты как можно дольше оставался вне… этого.
— И я просто смотрел бы на то, что с тобой происходит, и гадал, не сходишь ли ты с ума? Нет, тебе нужно было сказать мне.
— И что бы ты сделал?
— Я бы попытался тебе помочь.
— Как?
— Не знаю. Но может быть, еще не поздно. И если я разделю с тобой правду, она не будет столь тяжела.
— Я не могу требовать от тебя все новых жертв.
— А приносить бесконечные жертвы ты можешь?
— Порой мне кажется, что могу.
Она казалась такой слабой, такой потерянной, такой несхожей с той, что говорила с Оливером несколько мгновений назад, что он забыл обо всех сегодняшних своих терзаниях.
— Когда пробудилась Алиена, ты испытывала такую боль, что пыталась убить себя. И это… все так же мучительно?
— Временами, — почти беззвучно сказала она. — А иногда чудится, будто я привыкла, что все это вполне можно выносить, иногда я и вовсе не чувствую ее присутствия. А потом снова — все двоится, расплывается, и нужно чудовищное усилие либо смертельная угроза, чтобы все стало единым.
— Ты не упомянула усилий, что уходили на то, чтобы скрыть свои мучения от меня.
— Я хотела, чтобы ты был счастлив. Но мне не удалось сохранить твое счастье.
— Дурное это было счастье — за твой счет и от незнания.
— А счастье только таким и бывает… Что ты сделаешь теперь?
— Если бы мне было дано знать? Одно я понимаю — раз ты научилась жить и смиряться с этим, значит, я тоже должен. Хотя признаюсь — я не люблю Алиену и никогда ее не полюблю.
— Да, но ты должен понять — она не такая жестокая, как представляется… не такая безжалостная. Она гораздо сильнее меня, я, помнится, говорила об этом, и для нее сознательно умалиться, отказаться от главенства, не действовать, а ждать — жертвы не в пример тяжелее, чем те, что приношу я.
— Еще бы, с ее-то властолюбием…
— Не
— И если мы будем с тобой, ты выдержишь?
— Надеюсь. — Она неуклюже встала. — В одной из книг Найтли я прочитала поучение, принадлежавшее какому-то греческому монаху: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Это обо мне… Тебе не кажется, что сегодня я тебя основательно подвела? Уже ночь, а я так и не позаботилась об ужине. Плохая у тебя жена и ничего хорошего не заслуживает. — Она направилась к лестнице.
День был невероятно длинный, и Оливер безмерно устал после поездки в Эйсан и обратно, если не считать усталости душевной. Ноги гудели и едва слушались, но он сумел перехватить Селию — ее походка с каждым днем становилась все более затрудненной.
— Мы как пара дряхлых стариков… Филемон и Бавкида… а ты, едва выбравшись из ада, рвешься на кухню.
— А как же! Потоп, землетрясение, конец света — ничто не должно помешать женщине исполнять свой долг. А долг ее, между прочим, состоит в том, чтобы любимый муж был сыт… и не ври мне, что ты не хочешь есть.
— Алиена бы ни за что не стала ни поступать так, ни шутить.
— Как знать? Ты утверждал, что самое тяжкое испытание — это повседневная жизнь с ее мелкими трудностями. Но может быть еще тяжелее — понимать, что подобное испытание никогда тебе не грозит. Ох, не сбивай меня! Пусти на кухню.
— Нет уж. Не хватало, чтобы в темноте ты свалилась с лестницы. Погоди, по крайней мере, пока я запалю свет, и мы спустимся вместе.
— Вцепившись друг в друга.
— Только это нам и остается.
Осенью здесь часто бывали туманы, но эти туманы казались совсем иными, чем та молочная взвесь, что колыхалась над черными Эрдскими болотами, пусть они были еще опасней для рыбаков, чем эрдские туманы — для путников северных лесов. Они жили и дышали, как само море, породившее их. На побережье было еще тепло, но дожди становились все упорнее и продолжительнее. Серые городские стены отливали зеленым из-за сырости. Пахло акацией, апельсинами, молодым вином и жареной рыбой, прилавки на рынках ломились, а из харчевен слышались пересвист флейт, треньканье лютни, удары бубна. Бродячие музыканты в эту пору зарабатывали лучше всего.
Дождь лупил по черепичной крыше дома на Верхней улице, заглушая даже звон колоколов церкви Симона Зилота. А сам дом был наполнен женщинами. Их пришло, собственно, лишь четыре — Тимандра с дочерью, Морин и повитуха, но из-за тесноты представлялось, что их собралась целая толпа.
Тимандра в сопровождении Гермионы спустилась на кухню и в полумраке едва не столкнулась с Оливером.
— Ну, что?
— Я тебе сказала — пойди пройдись. Посиди в таверне, вина выпей.
— Не хочу. Почему так долго?