Я – телохранитель
Шрифт:
– А какое это имеет значение? – строго спросила женщина. – Вот для вас лично – какое?
– Я только хотел сказать…
– Какое вообще ваше дело?
– Я хотел сказать, что Генриха Эдуардовича надо предупредить.
Секундная пауза.
– Ну разумеется, – признала Скворцова правоту собеседника. – Только я сделаю это сама.
Китайгородцев не стал ей перечить.
– Второй этаж, – сказал он. – По коридору до самого конца. Мы подождем вас здесь.
«Мы» – это не только он и Богданов, но и сын Скворцовой. Она поняла и не нашлась, что возразить…
Когда женщина поднялась наверх
– Теперь ты понял, почему она его столько лет не показывала Тапаеву? Боялась, что на сына-психа тот не даст ни копейки. Ведь если сына долго не видишь, о нем гораздо приятнее думать как о парне вполне нормальном – любимце девочек, победителе школьных олимпиад… Чтобы всегда можно было сказать, что сын пошел в отца. А псих кому нужен? Одной только родившей его матери. Да и то не всегда…
Тапаев появился минут через тридцать. Спускался по лестнице и несколько раз оступился – то ли от выпитого за сегодняшний день коньяка, то ли от того, что он не под ноги себе смотрел, а на своего сына. Скворцова не пошла за ним следом, а осталась на верхней ступени лестницы, откуда и наблюдала за происходящим с напряжением во взгляде.
Илья обернулся и смотрел на бизнесмена с блаженной улыбкой. Точно так же он совсем недавно разглядывал и Китайгородцева. Для всех у него было одно выражение лица: восторженно-благодушное. И Тапаев, хотя и был предупрежден Илюшиной матерью, все-таки, наткнувшись на этот непонятный и неприятный взгляд нездорового человека, будто споткнулся – и встал, не дойдя до сына каких-нибудь трех шагов, глядя на Илью с болью и какой-то, как показалось Анатолию, брезгливостью. Потом олигарх повернул голову и посмотрел на свою бывшую любовницу, мать своего несчастного сына, будто спрашивая ее: «Как же так? Почему? За что это досталось именно нам?»
– Илья! – громко и властно сказала сверху женщина. – Это – твой папа!
Надо было видеть, что сделалось с бедолагой. Его улыбка расплылась до пределов, недостижимых для нормальных людей, он встал, стремительно сделал два шага, как будто хотел как можно скорее заключить давно не виденного им отца в свои объятия, но не обнял, а только выдохнул счастливо:
– Папа! Летчик!
– Почему же летчик? – пробормотал опешивший от неожиданности олигарх.
А Илья вдруг склонился к отцу и поцеловал его в щеку, оставив на тщательно выбритой щеке бизнесмена мокрый след. Тапаева даже передернуло, Анатолий отчетливо это видел.
– Вас – к телефону! – негромко сказал Китайгородцеву тихо приблизившийся к нему со спины охранник.
– Кто?
– Из Москвы. Сказали, что дело срочное.
Анатолий кивнул и склонился к Богданову.
– Присмотри за этим парнем, Ильич, – попросил он, указывая на тапаевского сына. – Это он только с виду такой мирный. Голову даю на отсечение – у него бывают припадки. И тогда он, при его-то силе, куролесит от души.
Китайгородцев прошел в комнату, где был телефон.
– Толик, я стал получать первые данные по твоим запросам, – донесся из Москвы далекий голос Хамзы. – Тут открываются интересные вещи, есть над чем подумать! Во-первых, сводный брат нашего клиента Юрий Сергеевич Шалыгин
– Я тоже к нему присматриваюсь. Допускаю мысль, что кредиторам уже не нужны его деньги. Им нужны специфические услуги. Проверьте по картотекам, не выдавалось ли ему разрешение на ношение оружия. Это важно.
– Хорошо, это я сделаю. Теперь еще один человек. Виталий Степанович Вознесенский. Врач-нарколог, работает в частной клинике, лечил тапаевского сына. Два года назад Вознесенский проходил по уголовному делу. Его подопечная, больная девушка, в состоянии наркотического опьянения зарезала спящую мать-бизнесменшу. Так вот, в ходе расследования тогда выплыли интересные подробности – и появилась версия о том, что преступление девушка совершила не самостоятельно, а с подачи Вознесенского. Но доказать ничего не удалось.
– Мотивация у Вознесенского была?
– Эта наркоманка – наследница немалых маминых денег. И одновременно она – подопечная Вознесенского. Как отмечали свидетели, его влияние на нее было безграничным.
«Что-то такое Рита говорила о Романе и его отношениях с лечащим врачом. Что Роман Вознесенского боится. Что после московских процедур у Романа на этого врача рефлекс, как у собаки Павлова. Страх он испытывает…»
– У меня пока все, – сказал Хамза. – Как там у вас? К встрече готовишься?
– Машину в аэропорт отправили.
– Хорошо, до связи.
– До связи.
Китайгородцев швырнул трубку на рычаг и направился в гостиную. Там не было никого. Он взбежал по лестнице, миновал коридор, чертыхнулся, не обнаружив в приемной Богданова, который должен был его подменить, и без стука вошел в тапаевский кабинет. Клиент как раз наливал себе коньяку. Анатолий увидел, как дрожат его руки. И вообще он выглядел неважно… Поднял глаза на вошедшего, посмотрел так, словно не узнал, после чего озвучил итог собственных наблюдений за жизнью:
– Да, вот оно как бывает!
И был он очень печален в этот момент.
Выпил коньяк одним махом, рюмку поставил на стол. Там из-за лежащих в беспорядке бумаг было неровно, и рюмка упала, но Тапаев этого даже не заметил, кажется.
– Я хотел спросить вас о Романе, – сказал телохранитель. – Почему его не видно? Где он?
– С ним доктор занимается. Там у них – курс лечения.
– Где?
– В гостевом доме, наверное. Ромка там пропадает целыми днями.
– А почему Вознесенский приехал? Вы его приглашали?
– Нет. Он сам. Позвонил мне и сказал, что ему необходимо видеть Романа. Что ему нужно периодически контролировать состояние своих подопечных. Я не возражал. К тому же с Романом снова начались проблемы. Сорвался. Стал колоться.
– А наркотики у него откуда?
– Не знаю. Я спрашивал – он не признался. Кто-то ему приносит, наверное. Я ведь его самого за забор не выпускаю. Там у него – старые друзья, там все налажено, там для него всегда есть доза… Но он и здесь, паразит, нашел лазейку!