«Я вернусь, мама!..»
Шрифт:
— Молодец, шкет, не обманул!
— Давай-ка молочко от бешеной коровки!
— Пить быстро. Раз-два — и в машину! — распорядился кучерявый, — Не на день, на вечер тянет. Лес кругом.
— Испугался! — засмеялся полицай со шрамом. — Столько лбов, а его в дрожь бросает! Теперь только и выпить, когда немцы уехали. При них не разгуляешься.
Костя отдал полицейским чайник, а сам отошел к машине. Задачу свою он выполнил, задержал предателей. Теперь можно за штабеля — и ходу. Но вспомнились слова Романова: «Главное —
Мальчик обогнул машину. Теперь полицейские не видели его. Костя быстро отцепил защелки капота, приподнял холодное железо и лихорадочно начал обрывать туго натянутые провода: один, другой, третий… Все! Костя опустил крышку, бросился за бревна. И вовремя! Полицейские уже подходили к машине. Кучерявый сел в кабину, остальные залезли в кузов. Шофер начал «раскочегаривать» свой «газон». Потом тоже уселся в кабину, нажал на стартер. Машина не заводилась.
Шофер вылез, поднял крышку капота.
— Ты что, ремонт на ночь глядя задумал? Дня тебе мало было? — закричал на него старший полицай.
Ответить шофер не успел — из леса грянул залп, резанула длинная пулеметная очередь. Перекрывая стрельбу, разнеслось дружное раскатистое «ура!»
Над складом полыхнуло пламя: горели шпалы, облитые бензином и мазутом, горели доски и бревна.
Утром на Рысевщину первую, как всегда, приехали немцы из Узды, эсэсовцы с пленными из лагеря. Они ничего не знали о случившемся — ночью партизаны уничтожили телефонную линию.
Там, где вчера был склад пилолесоматериалов, лежал белесый пепел, чадно дымили огромные головешки. Среди них торчал сожженный «газон» с обгоревшими трупами полицаев — ни один из них не ушел живым. Нетронутым остался только большой щит с закопченной надписью: «Имущество Великой Германии. Не трогать! За хищение — расстрел!»
Рысевщина первая перестала существовать.
Партизанский помол
Отгуляли метели первой военной зимы, миновали стужи. Шумными ручьями сбежал с полей растаявший снег. Только кое-где по ельникам да заболоченным чащам проглядывали белые рыхлые островки.
С весны в окрестных лесах начали действовать новые группы патриотов. Объединял эти группы, создавал партизанские отряды Минский подпольный горком партии.
Николаю Романовичу прибавилось работы. Партизаны теперь наведывались к нему и ночью и днем. Чаще всего к Будникам заглядывали бойцы и командиры одного из самых молодых отрядов, который возглавлял капитан Красной Армии Николай Михайлович Никитин.
Как-то под вечер в кузницу зашли командир роты и комиссар никитинского отряда
Костя вышел во двор, присел на старом, почерневшем остове от телеги: ему было поручено наблюдать за дорогой.
— Давай сюда, кузнечонок! — позвал мальчика боец, дежуривший возле подводы.
Костя подошел, внимательно посмотрел на партизана. Парень был ненамного старше его, светловолосый, улыбчивый. «Он воюет, а я вот караулю…» — с завистью подумал Костя. Настроение сразу испортилось, и мальчик буркнул, сам толком не зная зачем:
— Я дядя кузнеца. Двоюродный.
— А не врешь? — Светловолосый даже привстал с большого мельничного камня, на котором сидел. — Такой молодой — и, пожалуйста, дядя!
— По материнской линии, — усмехнулся Костя. — Кого хочешь спроси.
Парень понял, что его «обули в лапти», но не рассердился.
— А ты веселый хлопец, — сказал он. — Давай к нам в отряд!
— Я бы хоть сейчас, — вздохнул Костя. — Да не берут.
— Сочувствую, — тряхнул белокурым чубом партизан. — Только что тебе делать в отряде? Немца голыми руками за холку не возьмешь. Если бы оружие у тебя было…!
— Тогда примут? — Костя от волнения даже перешел на шепот.
— Конечно! Да куда же ты? Эй, подожди!
Но Костя уже бежал со всех ног к заводской конюшне.
Он вернулся в тот момент, когда партизаны и Николай Романович выходили из кузницы.
— Ты что? Где взял? — строго спросил кузнец, завидев сына.
Партизанские командиры были тоже озадачены: Костя стоял перед ними с двумя карабинами — по одному на каждом плече. И с цинковым ящиком патронов под мышкой.
— Товарищ комиссар! Возьмите меня в свой отряд! — В голосе Кости были мольба и упорство одновременно.
— В отряд? — удивленно переспросил Муравьев.
— Да! Оружие у меня свое. — Костя свободной рукой показал на карабины.
— Оружие хорошее. Только…
— Опять «мал, подрасти»? — с обидой перебил мальчик и отвел в сторону сразу заблестевшие, глаза.
— Нет, брат, совсем не в этом дело. И вовсе ты не мал, — серьезно сказал комиссар. — Ты нам здесь нужен. Мы для вас с отцом ответственное задание подготовили.
— Какое? — вырвалось у Кости.
— Отец расскажет, — улыбнулся Муравьев. — А за оружие, патроны спасибо.
— И от меня тоже, — подмигнул Косте молодой партизан.
— Костя, сынок, вставай! — Николай Романович тряс за плечи сына. — Время с якоря сниматься. Курс на мельницу.
— Так рано, папа? — спросил Костя, не в силах разлепить веки. — А рожь привезли?
— Мешки уже на нашем возу, — ответил кузнец. Мальчик вскочил с кровати и быстро оделся. Возле нагруженной с верхом подводы, в которую был запряжен Рыжий, стоял недавний Костин знакомый с белокурым чубом.