Я вернусь...
Шрифт:
Толстуха опустилась в плетеное кресло, заставив его протестующе скрипнуть, а ее спутник подвалил к стойке за выпивкой, поскольку до выхода на работу официанток оставался еще добрый час. Он дружелюбно кивнул русскому, который мутно покачивался над своей стопкой, и открыл было рот, чтобы сделать заказ, но тут этот чертов белый медведь пьяно вздернул голову, прожег толстяка свирепым взглядом и заплетающимся языком громко обратился к бармену:
– А этому какого дьявола здесь нужно? Здесь что, подают выпивку любому жирному куску дерьма, у которого в кармане водятся трахнутые деньги? Я был о тебе лучшего мнения, Джорджи-бой. Хочешь, я дам ему в морду и выброшу отсюда к чертям?
Похоже, начинались неприятности. Впрочем, бармен Джордж был не просто бармен, и поэтому
А реакция была такая, что хуже некуда. Толстяк вздрогнул, скукожился, заметно побледнел и бросил на русского испуганный косой взгляд. Его жирная физиономия разом осунулась и приобрела отсутствующее выражение, словно речь шла вовсе не о нем, а о ком-то, кого здесь не было. Он старательно избегал смотреть русскому в глаза; взгляд у него забегал, и было видно, что он с удовольствием повернул бы глаза таким манером, чтобы они глядели внутрь. Словом, толстяк не хотел неприятностей и не собирался защищать свое достоинство в ущерб своему же здоровью. Это был просто огромный жирный слизняк, и дело тут было вовсе не в жире – бармен видывал толстяков, которые дрались, как звери, – а в том, что русский, увы, говорил чистую правду: мир мало-помалу превращался в гигантскую кучу дерьма, и до конца этого процесса осталось всего ничего. Увы, реакция толстяка не была исключением. По личному опыту бармен знал, что девять человек из десяти повели бы себя на его месте примерно так же, то есть делали бы вид, что ничего не происходит, а потом побежали бы жаловаться в полицию.
Русский между тем сменил тактику. У него явно чесались кулаки; покушение на честь и достоинство толстяка не дало желаемого результата, и он взялся за его спутницу.
– А хороша парочка, – обратился он к бармену. – Скажи мне, Джорджи-бой, ты когда-нибудь трахался со свиной тушей? Нет! – Он заметно оживился. – Что я говорю, свиная туша – это не то... Бегемот? Тоже не то... О! Дирижабль! Ты когда-нибудь пытался трахнуть дирижабль, Джорджи-бой?
Пожалуй, это было уже чересчур. Бармен метнул быстрый взгляд в сторону столика, за которым скучала в ожидании выпивки толстуха, и увидел, что ее лицо покрывается красными пятнами. Пятна эти одно за другим расцветали в самых неожиданных местах: на лбу, на шее, на подбородке. Одно пятно разлилось по левой щеке, в то время как правая оставалась белой, как творог, и от этого казалось, что толстухе только что залепили хорошую оплеуху. Впрочем, бармен готов был поспорить, что за всю свою жизнь эта, с позволения сказать, женщина не получила ни единой пощечины. Такую только тронь – по судам затаскает. Характер у нее, как это часто случается, был гораздо тверже, чем у ее спутника. Она привыкла решать свои проблемы при помощи луженой глотки, которую, видимо, никто и никогда не пытался заткнуть кулаком. "Господи Иисусе, – с тоской подумал бармен, – Пресвятая Дева Мария! Куда катится этот мир?"
Словом, назревал скандал, и вмешательство констебля Мартинеса казалось бармену столь же неизбежным, сколь и нежелательным. Впрочем, старина Энрике – свой человек, и максимум, что могло грозить перебравшему русскому, это ночь в кутузке. Кутузка на острове была хорошая, чистая и благоустроенная, построенная с расчетом на пьяных богатых туристов, но все же...
Все же пресечение любых скандалов входило в прямые обязанности бармена. Джордж был целиком и полностью солидарен со своим русским тезкой, чему, наверное, немало способствовал знаменитый "йоршь", но он еще не успел набраться до такой степени, чтобы забыть о своем профессиональном долге. Поэтому он похлопал русского по руке своей черной костлявой лапищей и рассудительно сказал:
– Вы бы все-таки полегче, приятель. Здесь культурное заведение. Разве вы не видите, что люди пришли отдохнуть?
На слове "отдохнуть" бармен сделал заметное ударение и слегка сдавил запястье русского на случай, если тот не понял содержавшегося в его словах намека.
– Если вы
– Чего? – воинственно спросил русский и вдруг, словно что-то вспомнив, понимающе ухмыльнулся. – Ах, да. Твоя сраная работа. Я понял, Джорджи-бой. Пожалуй, ты прав. Наверное, я действительно выпил лишнего. Эта ваша жара... На морозе водка пьется гораздо лучше. Извините меня, сэр, – обратился он к толстяку. – Тысяча извинений, мадам. Я искренне сожалею о случившемся. Забудьте все, что я говорил.
Это не я говорил, это водка. Водка, будь она проклята! Вы знаете, что водку изобрел русский ученый Менделеев? Не желаете ли попробовать? Бармен, два ерша для моих друзей!
Извинения его показались бармену крайне неуклюжими, но были тем не менее охотно приняты. Толстуху, похоже, подкупила какая-то уж очень искренняя улыбка русского, а толстяк, понятное дело, был без памяти рад, получив вместо сломанной челюсти бесплатную выпивку. Конечно, впоследствии он упек бы русского в тюрьму и содрал бы с него приличную сумму, но это было бы весьма посредственной компенсацией за проведенный в больнице отпуск.
В баре воцарился мир. Русский, казалось, немного протрезвел и принялся развлекать общество занимательными историями из своей русской жизни. Американские туристы постепенно размякли, и разговор вскоре перешел в обычное в подобных случаях русло: в нем замелькали слова "перестройка", "Горбачев", "Москва", "Путин", а также, само собой, "Клинтон" и "Левински". Бармен заскучал, включил музыку и принялся перетирать бокалы.
"Тоска, – думал он, – скука смертная. Что это за жизнь? Поскорее бы смениться и – на старый причал, к ребятам... А этот русский – крутой парень и, главное, сообразительный. Любопытно, каков он в драке? Это легко выяснить, только нужно сначала посоветоваться..."
"Тоска, – думал в это же самое время русский, чокаясь с толстяком и обаятельно улыбаясь его спутнице. – Кой черт занес меня на этот остров? Тропики... Я-то, дурень, думал, что остров в тропиках – это сказка, рай, а это просто жара и скука. И эта дикая сцена... Спасибо бармену, остановил. Не то и впрямь пришлось бы дать этому пузану в рыло. Господи, до чего же отвратительно корчить из себя идиота! И чего ради, спрашивается? Ведь, в сущности, месть, возмездие – дело не только бесполезное, но и грешное. Мертвых не вернешь и сделанного не переделаешь, перебей хоть всех мерзавцев, сколько их ни есть на белом свете..."
В полукилометре от берега показалась парусная яхта. Парус у нее был не белый, а ярко-красный в поперечных черных полосах, но русский все равно продекламировал:
– Белеет парус одинокий в тумане моря голубом. Что ищет он в стране далекой, что кинул он в краю родном?
Затем он напрягся и с трудом перевел сказанные строки на английский.
– Как романтично! – воскликнула толстуха. – Это поэзия, не правда ли? А кто автор?
– Лермонтов, – сказал русский.
– А где он живет? – спросил толстяк.
Русский шевельнул каменными плечами.
– Он умер, – сказал он. – Застрелен на дуэли. На Кавказе.
– Кавказ? – оживился толстяк. Это была тема, которую сегодня еще не обсуждали. – Чеченские боевики? Басаев? Хаттаб? Терроризм?
Русский без особых усилий подавил вздох. Ничего другого он, в общем-то, и не ожидал. Что с них возьмешь, с этих откормленных американских буйволов? Хотя, с другой стороны, было бы неплохо навесить этому типу по чавке за Михаила Юрьевича. А что толку? Можно подумать, что он сразу после этого побежит в библиотеку – Лермонтова читать, а заодно и Пушкина, и Гоголя, и, коли уж на то пошло, какого-нибудь своего Драйзера, о котором до сего дня и слыхом не слыхивал...