Ябеда
Шрифт:
Сгорбившись, затаив дыхание, я жду ответа. Но ответа нет, и я оборачиваюсь. Он спит, тихонько посапывая, а развернутая книжка покоится на груди.
На регистрацию уходит минут десять. Платить не надо, если только не хочешь зарегистрироваться на более высоком уровне с дополнительными льготами или не собираешься обзавестись чем-нибудь сверх стандартного набора принадлежностей для своего виртуального жилища. Выбираю себе имя, вношу кое-какие личные данные — все вымышленное, разумеется, — и под конец подтверждаю информацию с помощью школьного электронного адреса.
Создав маленькую иконку,
На свет появилась Химера_28.
— Отлично, — шепчу я, стараясь не разбудить Эдама стуком по клавишам. «Afterlife» меж тем благоустраивает мою новую среду обитания. Я оказываюсь в довольно скромно обставленной комнате. Наверху и внизу экрана мигают иконки и баннеры. Мне предлагается перейти на более высокий уровень всего за 2,99 фунта в месяц.
Пощелкав по разным ссылкам, поэкспериментировав, я попадаю на общую страничку. Выясняю, как найти нужного человека. Повторяю то, что на днях проделывала Дженни, и список всех Джозефин Кеннеди выскакивает на экран. Щелкаю на нужной, на той, что из Портисхеда, и замечаю — она поменяла себе внешность. Нарисованная девочка выглядит печальной, неухоженной, словно ее хозяйке теперь все равно, словно у Джозефины Кеннеди опустились руки.
Меня спрашивают: «Послать поцелуй?», «Поздороваться?» Варианты: вычеркнуть данного человека из списка друзей, добавить его в список друзей, поставить другу оценку, пригласить его в гости. Я озадачена, но не сдаюсь. «Не хочу здороваться с Джозефиной Кеннеди — хочу задушить ее в объятиях. Не хочу ее вычеркивать, — думаю я, сквозь слезы глядя на экран, — потому что уже сделала это».
— Добавить в список друзей, — шепчу я, щелкая мышкой, и в досаде закусываю губу: меня спрашивают, откуда я знаю данного человека. На выбор предлагается несколько стандартных ответов: однокашник, друг твоего друга, родственник. Мне ни один не подходит, у меня другие причины связаться с Джозефиной. Есть еще специальная строка для сообщения: можно написать человеку, откуда ты его знаешь.
Привет, Джозефина! — печатаю я. — Это ж надо, столько времени прошло, а я тебя нашла! Здорово будет снова подружиться!
Нескончаемо долго смотрю на слова, стрелка курсора застыла над квадратиком «отправить». Возвращаюсь и добавляю: Мы с тобой дружили в начальной школе. Надеюсь, она клюнет. Щелкаю и жду, жду, наперекор разуму жду, что вот сейчас ее руки протянутся из экрана и обнимут меня, сейчас она упадет мне на грудь вся в слезах, но с восторгом, и простит меня. И все — одним щелчком мыши.
Двадцать минут спустя, когда Джозефина Кеннеди так и не выходит в сеть и иконка ее не загорается, я закрываю ноутбук. Сегодня домой
Я ухожу, а Эдам спит как сурок, даже на ужине его нет. И мне есть не хочется. Сияющая Сильвия рассказывает, как провела свободный вечер. Две девчонки просят освобождение от физкультуры без уважительной причины. Сильвия рявкает на них:
— Вот лежебоки! Отправляйтесь-ка и хорошенько погоняйте свою матушку-лень на хоккейной площадке.
Шестиклассницы гордо уплывают, надув губы и покачивая длинными гривами. Я берусь за нож с вилкой, кромсаю брокколи у себя на тарелке. Сильвия сводит брови, я в ответ вымучиваю улыбку и спрашиваю:
— Сегодня вечером я вам нужна?
Я устала и опустошена. Кем я только не перебыла с тех пор, как появилась в Роклиффе: уборщицей и социальным педагогом, прачкой и помощником тренера. Я обезболила добрую сотню растянутых мышц, разыскивала прогульщиц, беседовала с озабоченными родителями и расчесывала патлы всех цветов. Ночи напролет, не смыкая глаз, сидела возле больных и спала рядом с соскучившимися по дому, когда те не желали оставаться в одиночестве. Следила за рационом наших малоежек и перегладила бесчисленное количество школьных одежек. Разбиралась с пылкой влюбленностью Кэти и вспышками гнева Лекси. Но хуже всего, что ни одного дня я не прожила без постоянного страха разоблачения.
Сильвия накрывает мою руку своей:
— Нет, вы мне сегодня не нужны, идите-ка погуляйте, отвлекитесь от этого места.
Этому никогда не бывать, думаю я, благодарно кивая.
Позже, когда девочки окунаются в свои вечерние дела, Эдам застает меня в библиотеке. Я снова разглядываю картины и особенно пристально ту, что висит отдельно от всех, в самом конце длинного зала. Энергичные мазки покрывают большой холст совсем в ином стиле, нежели висящие по соседству портреты девятнадцатого века.
— Кто они все? — спрашиваю я.
Эдам пожимает плечами:
— Трудно сказать. На этом портрете парень, который построил Роклифф-Холл. Какой-то там граф. — Он задумчиво скребет щетину на подбородке. — Умер молодым, а его вдова не смогла жить здесь без него и покончила с собой.
— Ужасно.
— Но по слухам, она на самом деле не умерла, а только прикинулась мертвой, и это не ее призрак тайком разгуливает по коридорам Роклифф-Холла, а она сама, живая и здоровая.
— Неужели?
— Конечно, она в любом случае должна была уже преставиться, но…
— А другие? — И принесла меня нелегкая смотреть на эти проклятые картины! Исполинские лица неласково глазеют на нас.
— Понятия не имею. Практически все — девятнадцатый век. Кроме этой. — Эдам тычет пальцем в картину, к которой я приглядывалась. На ней изображена девочка с бледным лицом вполоборота. Она стоит в ночной сорочке в конце длинного коридора, и непонятно — улыбается она или плачет. — Эта, само собой, современная. Даже по краскам видно.
— Мне нравится, — говорю я. Картина отзывается в душе; хочется взять девочку за руку и вывести из темноты, разлившейся вокруг. Отвернувшись, я собираю хоккейные майки, брошенные на стульях. — Но что я понимаю? Уберу-ка по местам, пока не начался мой свободный вечер. Красота! — Я делано хихикаю, чтобы скрыть прочие чувства.