Яблоневый дворик
Шрифт:
Я мечтала, чтобы кто-нибудь сделал с ним то же, что он сделал со мной, — втерся к нему в доверие, провел с ним вечер где-нибудь в пабе за болтовней и выпивкой, а затем в темноте избил на автомобильной стоянке, да еще и оттрахал, а потом сделал вид, что ничего особенного не произошло и все довольны. Меня не волновало, арестуют Крэддока или нет. Я мечтала не о том, чтобы он испытал унижение в суде, а потом выносил в тюрьме помои. Нет, в своем воображении я видела, как он в спущенных штанах стоит на четвереньках на асфальте, всхлипывает от страха и боли и безуспешно пытается нашарить разбитые очки.
* * *
Мало ли чего нам хочется, мрачно говорила моя тетушка
Разумеется, ты, торопясь на свою встречу, ушел первым, а я еще немного посидела на скамейке, сначала глупо радуясь тому, что не провожаю тебя взглядом, но потом все же не выдержала. Ты шагал по Йорк-уэй и уже разговаривал по телефону. Я дала себе еще пятнадцать минут, не больше. Что мне делать дальше, я не знала. Может, броситься в черную воду канала? Испугаю одинокую утку и опущусь на дно между зелеными водорослями и полиэтиленовыми пакетами.
Я никогда не рассказывала Сюзанне о тебе. Мы с Гаем познакомились с ней еще студентами. Она подружилась сначала с ним, а уже потом со мной, была свидетельницей на нашей свадьбе (называть ее подружкой невесты я отказалась наотрез).
Она надела атласный брючный костюм с приталенным пиджаком, подчеркивавший ее высокий рост и стройную фигуру. Я завидовала ее внешности — красиво очерченные скулы, темные, коротко остриженные волосы, смуглая кожа. Когда я говорила, что мечтаю сравниться с ней элегантностью, она только смеялась. «Легко быть элегантной при таком росте! Стой себе на месте, и больше от тебя ничего не требуется!» Как-то раз мы, помню, прилично набрались и она призналась мне, что всегда хотела быть «маленькой и хорошенькой». Как я. Ну ничего себе!
На протяжении нескольких лет после нашей свадьбы Сюзанна вопреки (или, наоборот, благодаря) своей неотразимости оставалась одна и по пятницам частенько навещала нас. Я просила Гая уложить детей, а мы с Сюзанной сидели и, пока готовился ужин, попивали винцо с солеными крендельками. Иногда она, вздыхая, рассказывала о каком-нибудь мужчине. Мы с Гаем обожали слушать эти истории, хотя нам было немного совестно: мы воспринимали ее романы, как зрители — мыльную оперу. А романов у Сюзанны было бессчетное число. Каждый длился год или два. Особенно мне запомнился один ее воздыхатель: он называл ее «женушкой» и щипал за щечку, а она в ответ, к моему ужасу, жеманно улыбалась. Еще был один еврей, существенно ее старше, этот играл на рояле и сходил по Сюзанне с ума. Она бросила его — на мой взгляд, совершенно напрасно, — когда я уже прикидывала, какую шляпку куплю на их свадьбу. За пианистом последовал угрюмый голландец, из которого было не вытянуть ни слова. Сюзанна уверяла, что он неподражаемый любовник — сплошные мускулы. Нам стукнуло по двадцать восемь, когда на одной конференции она познакомилась с коллегой, очаровательным доктором Николасом Колманом, моложе ее на два года. Бывая у нас, он мгновенно находил общий язык с нашими детьми.
Казалось, все решено. Если они поторопятся и быстро заведут детей, мы сможем все вместе ездить в отпуск, мечтала я. Сюзанна с Николасом действительно поженились и произвели на свет сына Фредди, моего крестника, ставшего моим детям почти братом. Когда Фредди исполнилось три года, а Сюзанна получила должность врача-консультанта, Николас Колман разбил ей левую скулу. Даже сегодня, если посмотреть под определенным углом, можно заметить в ее лице некоторую асимметрию. Когда она улыбается, его пересекает едва уловимая тень.
После эпизода со скулой прошло еще три года, прежде чем она рассталась с Николасом Колманом. Нам чуть ли не с детства внушают, что мы способны их переделать, однажды сказала она мне. Можем превратить чудовище в принца, если полюбим его по-настоящему. С другой стороны, ты понимаешь, говорила Сюзанна, что если уйдешь от него, тебе станет
Кончилось тем, что в полицию звонили мы с Гаем. Это случилось после того, как Николас Колман полтора часа колотил в дверь нашего дома. Все трое детей сидели в это время наверху. Гая дома не было. Мы с Сюзанной притаились на кухне и успокаивали друг друга, повторяя: «Он скоро угомонится». Угомонился он, только когда вернулся Гай. Потом мой муж рассказал нам, что, когда он подходил к дому, Николас Колман обернулся к нему и с улыбкой протянул руку: «Все путем, приятель?»
Несколько лет после этого мы проводили отпуск вшестером: Сюзанна, Фредди и мы. Благодарение богу, Николас Колман после процесса и судебного запрета видеться с бывшей женой и сыном исчез со сцены. Фредди вырос красавцем. Он окончил юридический факультет в Бристоле, а сейчас посещал какие-то бухгалтерские курсы, изучал управление корпоративными финансами. И хотя свое разностороннее образование он получает в кредит, уже сегодня очевидно, что вскоре он не только расплатится с огромными долгами, но и сможет всех нас купить с потрохами. Иногда мне бывает трудно побороть в себе сожаление: почему мой сын не такой, как Фредди. Я никогда и никому в этом не признавалась.
Сюзанна всегда питала слабость к Гаю. Они самым возмутительным образом флиртовали у меня на глазах, что служило неиссякаемым поводом для шуток. Сюзанна считает, что мне повезло с мужем. Я, конечно, тоже так считаю, но меня раздражает то, как просто выглядеть отличным мужем в чужих глазах. Не пьет, не бьет, заботится о детях, твердят тебе все вокруг, в том числе женщины, значит, тебе крупно повезло. В этом смысле счет в пользу Гая: он действительно никогда и пальцем меня не тронул. Но хотелось бы мне, чтобы и ему кто-нибудь сказал: «Давай смотреть правде в глаза! Она тебя не бьет, не алкоголичка, занимается детьми. Ты должен благодарить судьбу».
Вот почему я ни словом не обмолвилась о тебе Сюзанне. Я защищала не себя и даже не Гая. Я защищала ее.
Я поднялась со скамьи и медленно — каждый шаг все еще отдавался болью — направилась к вокзалу Кингс-Кросс. Где-то там поблизости должен быть магазин, а мне надо купить воды, какой-нибудь еды и вазелин.
* * *
Шок длился не меньше десяти дней. Лишь к концу второй недели меня начало потихоньку отпускать. Все это время я не ела, не спала и без конца принимала душ. В мозгу засели две картины: его лицо, когда он смотрел на меня, и студенты, бесшумными призраками снующие по актовому залу. Гай был по горло занят делами, что меня устраивало. Сюзанна несколько раз интересовалась, когда мы увидимся, но я под разными предлогами откладывала встречу. Работала я на автопилоте. К счастью, служебное положение позволяло мне ни перед кем не отчитываться и никому ничего не объяснять. Достаточно было говорить с сотрудниками чуть более резким, чем обычно, тоном, и меня оставляли в покое. В те дни, когда я появлялась в Бофортовском институте, я просила секретаршу, которую делю с двумя коллегами, не переключать на меня звонки. Она не задавала лишних вопросов и стала моим защитным барьером. Я слышала, как она говорит по телефону: «Вы же понимаете, доктор Кармайкл очень занята…». Она из тех секретарей, которым нравится ощущать себя на передовой. Будь она другого пола и килограммов на двадцать тяжелее, из нее вышел бы превосходный вышибала ночного клуба.
Я сидела у себя за столом в Бофортовском институте, когда по электронной почте пришло это письмо. После изнасилования минуло десять дней. Хорошо, что я на работе, подумала я. У меня свой кабинет, но стены в верхней части стеклянные, меня видно со всех сторон, поэтому волей-неволей приходится за собой следить.
Я как раз просматривала почту, когда раздался звуковой сигнал и в верхней строке появился желтый конвертик, а рядом имя: Джордж Крэддок. В строке «Тема» значилось: «Лекция в следующем месяце».