Яблоневый дворик

Даути Луиза

Наверняка Кевину мои слова показались верхом наивности.

— В прошлом году, — сказал он, — я вел дело одной девочки. Четырнадцать лет, муниципальный микрорайон. Хорошая девочка, но кое-какие неприятности в школе. Групповое изнасилование в парке. Их было пятеро — парни из того же микрорайона. Летним вечером она пила с ними пиво. Они ее напоили. Конечно, она тоже не святая — мелкие магазинные кражи и так далее. Их было пятеро, и каждый по очереди навестил ее в кустах. В нескольких метрах от них в это время ходили по дорожке люди, но она была слишком напугана, чтобы позвать на помощь. Боялась, что ее сочтут шлюхой. Итак, насильников было пятеро, а значит, в суде выступили пять адвокатов защиты. Ей к началу процесса исполнилось пятнадцать лет. Она пять дней

подряд выходила на свидетельское место, а эти пять защитников один за другим обвиняли ее во лжи. И так пять дней подряд. — Он замолчал и окинул меня быстрым взглядом: дорогая замшевая куртка, шарф. — Вот что мы делаем с детьми.

Я беспомощно посмотрела на тебя. Ты мягко сказал:

— Спасибо, Кев. Спасибо, что нашел время.

Кевин встал и протянул руку. Мне это показалось нелепым, но я вслед за тобой пожала ее.

— Удачи вам, — сказал Кевин и кивнул сначала мне, потом тебе. Повернулся и вышел. Я смотрела, как он идет по улице — невысокий мужчина в аккуратном темно-синем костюме, с виду — обычный агент по продаже недвижимости или сотрудник интернет-компании.

Ты смотрел на меня испытующе, словно пытался угадать, заплачу я или нет. Я не заплакала. Я положила руку на стол. Ты понял намек, накрыл мою руку своей и легонько пожал. Какое-то время мы сидели молча, потом ты сказал:

— Ты не говорила, что твоя мать покончила с собой.

Я пожала плечами.

— Она болела с моего рождения. Ей становилось то лучше, то хуже. Меня воспитывали отец и тетя, которая жила по соседству. Мама часто лежала в больнице. Я всегда думала о ней как о больной.

— Тяжело тебе пришлось, — сказал ты.

— Это было давно.

Это было давно. Я вспомнила свою тетю, добродушную и энергичную. Она каждый день встречала нас с братом из школы, жарила нам картошку и запекала бобы, сидела с нами, пока отец не вернется с работы. Она заменила мне мать. Хорошо, что она успела увидеть моих детей. Единственным способом обратить на себя внимание отца была пятерка за сочинение. Он проявлял свою привязанность, когда я уже спала, — поздно вечером тихонько входил в мою комнату и в темноте гладил меня по голове, а я изо всех сил старалась не уснуть и дождаться его прихода. Он женился во второй раз, когда мне исполнилось семнадцать, и, как только я поступила в университет, переехал в Шотландию; брат, он на пять лет старше меня, уже работал на овцеводческой ферме в Новой Зеландии. Я всегда знала, что он покинет Англию при первой же возможности. В Кроули ему не хватало простора, а аэропорт Гатвик находился в соблазнительной близости. Я не считаю, что у меня было какое-то особенно тяжелое детство и что оно определило мой характер. Я росла в любви и заботе. Потом вышла замуж за хорошего человека, воспитала двоих детей. Я сумела выстроить свою жизнь так, как хотела. Я — не жертва.

Твоя рука лежала поверх моей, и я наслаждалась ощущением ее тяжести. Я перевернула ладонь вверх, и наши пальцы переплелись. Как мало мы знаем друг о друге, думала я, фактически ничего: только то, что происходит здесь и сейчас. Жизнь, которую каждый из нас вел до того, как мы встретились, — рождение детей, работа, беды, разочарования, радости, родственники, друзья, знакомые, — выпадала из поля нашего зрения. Я даже не знаю, живы твои родители или умерли. Мы с тобой — полная противоположность моему браку с Гаем. С ним нас объединяют тонны научного знания, но у нас нет близости, а наши с тобой глубокие отношения существуют в безвоздушном пространстве.

Я поглаживала твой большой палец своим; это успокаивало. У тебя, как всегда, были ухоженные, аккуратно подпиленные ногти — еще одно маленькое проявление тщеславия. Как просты и понятны наши желания, думала я, и насколько превратно могут судить о них другие! Наконец я тихонько шепнула:

— Яблоневый дворик.

Придвинувшись чуть ближе, ты крепче сжал мою руку.

— Там не было камер видеонаблюдения, я проверил. Если ты не проговоришься полиции, они не расскажут об этом его защите. Не говори им о Яблоневом дворике. Не говори о нас. Никто не узнает. Нет никаких

записей. Нет никаких следов. От телефонов я могу избавиться. Никто не докажет, что мы больше чем просто знакомые.

— Мне придется лгать в суде, — сказала я. — Они будут подробно изучать мой день. Мне придется рассказать, где и когда я была. Но если я скажу правду о том, чем мы занимались, никто никогда не поверит, что я говорю правду об изнасиловании. А даже если поверят, будут считать, что я шлюха и получила по заслугам.

Напротив нашего столика висело большое зеркало в деревянной раме — вероятно, его повесили, чтобы помещение казалось больше. В зеркале отражался кусок прилавка с рядами тортов и пирожных. На переднем плане сидели мы — средних лет мужчина и женщина, которые не смотрели друг на друга, но держались за руки. Зеркало идеально обрамляло нас: позади — аппетитные сладости, сверху — приглушенное освещение, прекрасно сочетающееся с нежной музыкой и негромкими голосами других посетителей. Несмотря на то что мы сидели, прижавшись друг к другу, наши позы выражали уныние. Мы выглядели парой, которая только что приняла решение развестись. Если бы попасть в Зазеркалье, подумала я, и посмотреть на перевернутый мир, он вряд ли показался бы мне более странным, чем тот реальный, в котором мы находились.

12

Всю оставшуюся часть недели я пребывала в угнетенном состоянии, хотя по идее должна была почувствовать некоторое облегчение. Все кончено, никто не собирается никуда обращаться, так что надо найти в себе силы и жить дальше. Собственно говоря, Кевин не сообщил мне почти ничего нового. И тем не менее я часто просыпалась по ночам и по несколько часов лежала без сна, уставившись в потолок. По утрам просыпалась с чугунной головой, с трудом заставляла себя оторваться от подушки и, прежде чем встать, подолгу сидела на краю кровати. Приходилось соблюдать осторожность, чтобы Гай ничего не заметил.

Он пропадал на работе. Ты тоже. Время от времени ты звонил, стараясь меня поддержать, но по твоему голосу мне иногда казалось, что ты просто выполняешь взятое на себя обязательство. Я тоже изменилась, стала другой. Если чувствовала, что у меня нет сил притворяться, не снимала трубку. А когда снимала, старалась первой закончить разговор и, отключившись, плакала. На работе отменила все встречи, какие могла. Взяла на несколько дней отпуск, пообещав оставаться на связи по телефону и электронной почте. Но даже телефонные звонки требовали огромных усилий. Мне ни с кем не хотелось говорить.

* * *

В выходной нас с Гаем пригласили в гости. Мы в общем-то не очень компанейские люди: он ненавидит светскую болтовню и сидит обычно со скучающим видом, пока не услышит что-то интересное, — тогда он встряхивается, как лабрадор, которого позвали на прогулку. Ужин в гостях — последнее, чего бы мне хотелось, но я старалась жить в обычном режиме.

Мы собирались, когда Гай вдруг спросил:

— Ты не идешь в душ?

Я в это время натягивала узкое синее платье, которое энергично на мне потрескивало.

— Ты на что-то намекаешь? — пробормотала я, закончив борьбу с платьем и направляясь к туалетному столику. Я выбрала дорогие духи, подарок Гая. Пшик-пшик, нажала я на золотую головку и очертила вокруг запястий туманные облачка.

— Нет, просто в последнее время ты то и дело принимаешь душ.

* * *

Мы приехали в Харроу-он-зе-Хилл. У Гарри и Марсии огромный дом: один из них из очень богатой семьи. На ужин были приглашены гости, которых мы не знали, и я очень надеялась, что среди них не окажется представителей юридической профессии. После встречи с Кевином я иногда смотрела в метро на хорошо одетых мужчин, видом соответствующих моему представлению о юристах, и гадала: если кому-то из них пришлось бы защищать Джорджа Крэддока, испытал бы он удовлетворение, добившись для негодяя оправдательного приговора?