Ядерные материалы
Шрифт:
Приезду нью-йоркского приятеля Забелин обрадовался: и команда, и ученый состав теснились в своих кружках, держались с ним замкнуто, и товарищей по общению, несмотря на все старания, он не находил.
Утомленный многочисленными хлопотами Крохин также держался с ним отчужденно, был постоянно озабочен текущими организационными проблемами и как на привязи крутился возле своего шефа-пакистанца. Так что, пожалуй, единственным человеком, с кем Забелин сошелся, стал старпом Сенчук здоровенный, как шкаф, детина покладистого, общительного нрава. Было в нем что-то мальчишески-озорное, несмотря на изрядные годы. Когда же он снимал
Забелин сразу же проникся к пожилому старпому искренней симпатией. Кроме того, они были людьми прежней закваски, военными морскими офицерами, и он сочувствовал сетованиям старого служаки и по поводу экспедиции, нанятой за иностранные деньги, и чужеземного ее состава, и экипажа судна, состоящего, по мнению Сенчука, из сплошных неумех.
– Измельчал народишко, - вздыхал Сенчук.
– Что это за матросы? Им дай пароход - море высохнет! Да что море! По речке-вонючке на надувной лодке с алюминиевым веслом плавать не доверишь, и ту утопят... А боцман? Лежебока каботажный! Верхняя палуба - свинарник, мусор с наледью, чисто стадион после матча, а он и не чешется! Что за тип?
– ни украсть, ни покараулить... И, представь, кавторанг, я, на горе свое, непосредственное начальство этой посредственной сволочи...
– А что капитан?
– спрашивал Забелин.
– А капитан - человек с философской, как понимаю, жилкой... Находится в постоянном и глубоком самозабвении. Выслушает, плечами пожмет и-к биноклю... Старпом, сведя указательные пальцы с большими, поднес их к носу, откинул назад голову, показав тем самым, как именно капитан взирает через бинокль.
– Чего он в этой оптике видит? Какие чарующие миражи и вообще натюрморты?
– В министерстве мне говорили, - заметил Забелин, - что у него громадный опыт, вообще... светлая голова...
– Ну да, он блондин...
– безучастно подтвердил Сенчук, глядя в иллюминатор, где мутно тлели за пологом мороси береговые огни.
– Ответственности в людях поубавилось, - произнес Забелин.
– Это уж точно, без бинокля видно.
– А почему, знаешь?
– спросил Сенчук.
– У дисциплины один из трех корней должен быть. Первый - страх, второй - денежный интерес, третий - культура. А потому немец служит за совесть, американец - за доллары, а русский человек, разбойный и лукавый, - за страх. Нет страха - не будет и службы.
– Не сказал бы я так о своих бывших товарищах, - покачал головой Забелин.
– Мы-то как раз за совесть...
– А кто флот российский зачинал?
– спросил Сенчук.
– И вообще государственность? А? Немцы! От них и традиции. Это - раз. А вот тебе два: куда деться офицеру, если оплошал он? Что будет с ним на гражданке? В этих, братец, вопросах и есть тот же самый страх - отец и мать дисциплины. И героическое наше бесстрашие российское частенько, поверь, именно с перепугу случалось. Не пойдешь грудью на амбразуру - получишь свинец в затылок.
– Не очень-то вы любите русский народ, - заметил Забелин.
– По-моему.
– Народ - не червонец, чтобы его любить безоглядно, - сказал Сенчук. Любовь - материал
– Так или иначе, - подвел Забелин итог, - но рекомендацию "возлюби ближнего своего" вы категорически игнорируете?
– Ближнего? Хорошо, возьмем ближнего иноземца - хохла - второго помощника, к примеру. Я к нему с уважением, дурного он мне ничего покуда не сделал, но чтобы такого охламона возлюбить... И голос гнусавый, и рожа такая же. Натуральный черт!
– Сенчук вздохнул сокрушенно. Поднялся.
– Ладно, пойду прослежу за трудами лентяев и к боцману загляну, насчет дисциплины потолкую, чтоб у него блаженство с рожи сошло.
Забелин, разминая костяшкой кулака ноющую спину, еще хранящую устаток прежней боли, поднялся вслед за старпомом на верхнюю палубу.
Ненастный вечер сгустил промозглую тьму над заливом, казавшимся с высоты крутого борта сплошной черной пропастью.
Мелкий дождь влажным холодком освежал лицо.
На соседнем причале затарахтел брашпиль, высыпая в воду якорную цепь, всплеснул нечаянный бой колокола.
Неужели скоро он будет плыть в чужих глубоких водах, где находится могила его приятеля Димки, который встал сейчас перед взором: молодой, озорной мальчишка.
Май, Крым, настежь открытое окно комнаты в офицерской общаге, листва только что отцветшего абрикосового дерева в бликах полуденного солнца, крашенные суриком, тщательно отскобленные полы, застеленные по линеечке койки с белоснежным отворотом простыней, кулечки подушек... И - они, два жизнерадостных, как молодые сенбернары, лейтенанта, собирающиеся на свидание с девчонками.
На крепком, по-юношески гибком теле приятеля - форменная рубашка с пристегнутыми погончиками, на рукавах - тщательно выглаженные складки, пижонская неуставная заколка на галстуке, зеркальная чернота ботинок... Сухой ветерок, залетающий в комнату вместе с доносящейся с приморского бульвара музыкой...
Их ждут любимые, теплый вечер у моря, цветущие шелковицы и акации, городские огни, сухое винцо, жаркие губы в полутьме... Их ждет еще вся жизнь.
И кто бы тогда поведал Забелину, что настанет миг, - и он будет стоять на палубе невесть какой посудины под масонским стягом, куда привела его нужда и необходимость физически выжить, и не моряк он, а один из случайных наймитов, и от всего офицерского блеска осталась на нем лишь старая пилотка с траченной от пота подкладкой, полагающаяся к ношению лишь на боевом походе, и скоро очутится он, замкнув один из логических кругов бытия, над безымянной жуткой могилой, стальным покореженным склепом, хранящим мумифицированные останки того парня из светлого майского дня...