Ярость

Кинг Стивен

Были длинные и трогательные извинения, которые не без удовольствия выслушивали забинтованный мистер Карлсон и его жена, дама с каменным лицом: «…Чудовищный проступок… Я не помнил себя… Не знаю, как выразить свое сожаление…» Передо мной, правда, никто не извинялся за то, что я был выставлен круглым идиотом и стоял пол-урока, потея и пытаясь сдержать тошноту. Глупо было ожидать таких извинений, как и извинений от Дика Кейбла или Даны Коллет.

Я провел пять часов в камере, пока отец и бьющаяся в истерике мама («Почему ты сделал это, Чарли? Почему? Почему?») приходили к соглашению с полицейскими, вносили деньги в залог, договаривались с мистером

Карлсоном… Но с его женой найти общий язык не удалось, она продолжала настаивать на том, чтобы мне дали как минимум десять лет.

По дороге домой отец бросил мне сквозь стиснутые зубы, что я должен буду зайти в гараж, как только переоденусь.

Пока я натягивал джинсы и старую рубашку, я не переставал думать об этом приглашении. Мне хотелось, как это обычно бывает в таких случаях, выйти на дорогу и уехать куда-нибудь подальше. Но сейчас что-то во мне отчетливо протестовало. Я был приглашен, и я должен пойти.

В конце концов, нам действительно есть что сказать друг другу.

Итак, я пошел в гараж.

Там пахло плесенью, машинным маслом, но чистота была необыкновенная. Папочка занимался этим сам. Гараж был его местом, в нем было все необходимое и ничего лишнего. К стене была прислонена косилка. На прочно вбитых в стену гвоздях аккуратными рядами были развешаны инструменты для ухода за садом и лужайкой. Шляпки гвоздей образовывали идеальную прямую. Аккуратность, граничащая с идиотизмом. Тачка стояла в углу, а рядом лежали тщательно перевязанные бечевкой пачки старых журналов: «Аргози», «Блюбук», «Тру», «Сэтэдэй Ивнинг Пост».

Отец стоял посреди гаража, одетый в старые вылинявшие форменные брюки и рубашку, в которой он ездил на охоту. Я заметил, что он стареет на глазах. Раньше у него была прекрасная спортивная фигура, но избыток пива привел к выпячиванию брюшка. На носу даже с такого расстояния были видны лопнувшие сосуды, и морщины вокруг глаз и у рта казались глубже, чем обычно.

– Что делает мама? – спросил он.

– Спит.

Она стала много спать последнее время, после того, как стала пить эти таблетки. Дыхание ее стало кислым и сухим.

– Прекрасно, – он кивнул, – это то, что нужно, не правда ли?

Он начал снимать ремень, сообщая мне при этом:

– Я собираюсь содрать с тебя шкуру.

– Нет, – ответил я. – Ты этого не сделаешь.

Он замер в недоумении:

– Что?

– Если ты попробуешь приблизиться ко мне с этой штукой, я выброшу ее к чертовой матери.

Голос мой дрожал и срывался.

– Я давно собираюсь это сделать, с тех пор, как я был маленьким, а ты швырял меня на землю, а потом лгал маме… Ты бил меня по лицу, как только я сделаю что-нибудь не так, не давая шанса исправить ошибку. Я собираюсь это сделать с той самой охоты. Помнишь, что ты сказал? Ты сказал: «Я отрежу ей нос, если застану в постели с кем-нибудь».

Он смертельно побледнел:

– Ты ничтожество, безмозглое и бесхарактерное существо, и эти бредни прибереги для психиатра. Незачем обливать меня своими помоями.

– Ты скотина! – я уже перешел на крик. – Ты просрал свою семью, своего единственного сына. Твоя жена сидит на колесах, она скоро станет законченной наркоманкой. Ну, попробуй, возьми меня, если можешь! Да ты просто пьяный мерзавец, черт возьми!

– Лучше остановись, Чарли, – произнес он. – Пока вместо желания наказать тебя ты не вызвал у меня желания тебя убить.

– Попробуй! – заорал я еще громче. – Я хочу убить тебя уже несколько лет! Я ненавижу тебя! Ублюдок!

Он медленно

двинулся на меня. Все это напоминало кадры какого-то кинофильма. Он сжал в руке свой морской ремень. Затем замахнулся им, но я успел нагнуться, и пряжка, скользнув по моему плечу, с громким стуком ударилась о тележку.

Я смотрел на выпученные глаза отца и вспоминал, что именно так он выглядел, когда злился на меня за разбитые стекла. Неожиданно меня заинтересовал вопрос, не имел ли он привычки так вытаращивать глаза, когда занимался любовью с мамой. Боже, неужели она лежала под ним и смотрела в эти отвратительные глаза? Эта мысль потрясла меня так, что я замер и не успел уклониться от следующего удара.

Пряжка разорвала мне щеку, и кровь – почему-то было очень много крови, больше, чем можно было бы ожидать – полилась из раны. Я ощущал ее тепло на лице и шее.

– Боже, – произнес он, – о, Боже.

Он взялся за пряжку, но теперь я был готов. Я успел схватить конец ремня и потянуть его на себя. Он этого явно не ожидал. Отец потерял равновесие, и стоило мне потянуть сильнее, как он грохнулся на пыльный бетонный пол.

Возможно, он забыл, что мне уже не четыре года. И не девять, когда я сидел в палатке и сдерживал свое желание пописать, пока он обсуждал всякие гадости со своими друзьями. Возможно, он забыл, что маленькие мальчики вырастают. И при этом они помнят все. И хотят сожрать своих отцов живьем. Ударившись о пол, он издал странный звук, нечто вроде хрюканья. Он расставил руки, чтобы упасть на них, и я выхватил наконец ремень. Я ударил его по широкой заднице цвета хаки. Не думаю, чтобы я нанес достаточно сильный удар, но он закричал, скорее от неожиданности. Я улыбался. Щека невыносимо болела, кровь продолжала идти из нее.

Он поднялся на ноги.

– Чарли, прекрати этот цирк. Лучше поедем к доктору. Тебе нужно зашить щеку.

– Ты ни к чему не способен, раз собственный сын может сбить тебя с ног. Тебя во флоте только и научили, что выслуживаться.

Эти слова взбесили его, и он бросился на меня, но я успел ударить его в лицо. Он поднял руки, закрывая лицо, и тогда я отбросил ремень и ударил его в солнечное сплетение. Он согнулся. Брюшко его было мягким, даже более мягким, чем это могло показаться. Я ощутил горечь разочарования. Я понял в тот момент, что человек, которого я на самом деле ненавидел, был вне пределов моей досягаемости, скрытый наслоением прожитых лет.

Отец выпрямился, глядя на меня. Выглядел он сейчас скверно, лицо было абсолютно бледным, только красная полоса на лбу, там, куда я попал ремнем.

– О'кей, – произнес он и, обернувшись, снял со стены грабли.

– Если ты хочешь такого разговора…

– Что ж, хочу.

Я снял со стены топор, взвешивая его в руке.

– Сделай только шаг, и я снесу тебе голову к чертям.

Некоторое время мы стояли, глядя друг на друга. И ей-богу, не слишком много любви и нежности было в наших взглядах. Потом он повесил на место грабли, и я последовал его примеру.

Он не сказал: «Сын, если бы пять лет назад ты был способен на такое поведение, ничего этого бы не было… Поедем лучше в бар, выпьем по кружечке пива». И я тоже не сказал, что я сожалею о случившемся. Все произошло так, как и должно было произойти. Просто потому, что я вырос.

Теперь я понимаю, что действительно хотел убить его. Его, и никого другого. И этот труп на полу под ногами у меня – классический пример смещенной агрессии.

– Хватит, – сказал отец, – нужно заняться твоей щекой.