Ярость
Шрифт:
Длинная очередь подбросила его над полом, но он успел нажать курок, и последняя пуля ударила в глаз стрелявшего.
Полковник Кравец, глава десантников, добрался к пульту раньше, чем на пол рухнули тела защищавших офицеров. Его пальцы молниеносно пробежали по клавиатуре. Экран бесстрастно светился ровным белым светом. Черные буквы и цифры догоняли одна другую, колонки и графы быстро заполнялись. Где-то появлялись вовсе странные цифры, понятные только программистам.
Лейтенант Шахраенков подбежал, быстро простучал по клавиатуре код, всмотрелся:
–
Кравец взглянул в побледневшее лицо молодого офицера:
– Уверен?
– Почти на все сто.
– Если поставишь хоть одну запятую не тем боком, – предостерег Кравец, – здесь все взлетит к чертовой матери.
– Ого! Зачем такие предосторожности?
– Охрану ставили не от нас, патриотов, которым нужно провести всего лишь пару самолетов. Ну, пусть две-три пары! Здесь сердце всей системы ПВО западной границы.
Шахраенков коснулся Enter так осторожно, словно та была горячая, как сковородка на огне. На экране всплыла красная табличка: «Код неверен. Вы желаете, чтобы новый код заменил старый?»
– Желаем, желаем, – сказал полковник. Сопел в плечо молодому программисту, которому навесили погоны. – Уф, успели…
Шахраенков спросил тревожно:
– А что будет с нами?
– Когда победим, – бросил Кравец, – получим ордена, как спасители Отечества.
– А если…
Полковник рассмеялся:
– Знаешь, какие головы это разрабатывали? Весь Пентагон! И не последние два дня, как можно подумать, а годиков так пять-шесть. Да-да, они и такое предусмотрели!.. Лучшие умы, лучшие стратеги!.. И, конечно, все их самые мощные компьютеры, которые ты так уважаешь. А в Пентагоне, как я слышал, самые мощные компьютеры в мире.
Шахраенков завистливо кивнул. Еще в университетской среде ходили восторженно-завистливые слухи о ста тысячах суперкомпьютеров, которыми Пентагон каждый год обновляет свое ведомство. Это не какая-то там наука, которой нужны всякие там академики, а генералы – народ ценный и нужный.
За пультами управления уже сидели офицеры, серьезные и сосредоточенные, всматривались в данные на радарах. Шахраенков не успел устроиться в кресле поудобнее, как из соседней комнаты крикнули:
– Неопознанные объекты на радарах!
– В каком квадрате?
– Двадцать два тридцать…
– Понятно, – прервал полковник с другого конца зала, – это они. Минута в минуту, что значит – европейцы. Наверное, у них немцы за летчиков.
Один из молодых офицеров за пультом протянул:
– Ух ты… Сбивать?
– Ты что, дурак! Что за шуточки? Похоже, они вошли в зону.
– Да, на запрос «Свой-чужой» не отвечают. Может, шарахнуть? Все-таки американцы… А если еще и немцы…
Кравец скрипнул зубами. Эти реформы совсем развалили дисциплину. Сказал, сдерживая ярость:
– Когда-то погоним и американцев. Но сейчас у нас вся надежда на них.
– Дожили, – сказал офицер, его глаза не отрывались от экрана. – Что-то они запаниковали…
– Пошли им сигнал, – поторопил Кравец. – Все в порядке, мол. Все под контролем, теперь их очередь действовать. Сажаем на втором аэродроме, оттуда одним броском накроют Кречета
– Не слишком заметно?
– Никому ни до чего нет дела, – отмахнулся полковник горько. – Они уже половину перебьют, половину повяжут, а уцелевшие еще будут ругаться, что «синим» по привычной славянской дури вместо холостых зарядов боевые выдали!
ГЛАВА 11
Компьютер ответил на пароль «Свой-чужой», самолет получил добро. Рэмбок облегченно вздохнул, повернулся к десантникам и показал большой палец. Прошли последний рубеж, противоракетная оборона сочла их за своих, осталось только приземлиться прямо на голову Кречету.
Точнее, приземляться будут самолеты с тяжелыми танками, их выставило Министерство обороны, а они, войска быстрого реагирования, посыплются, как стальной горох, на головы этим растяпам, повяжут раньше, чем танки генерала Смитсонсона скатятся с пандусов.
Русский бортинженер, покачиваясь как от рези в желудке, бормотал:
– Пока надеждою горим… пока надеждою горим… пока сердца для чести живы, мой друг… мой друг… черт, как же дальше?.. учил же в школе… мой друг… только и помню, что мой друг…
Пилот недовольно буркнул:
– Да что ты так вцепился в эти строки?
– Не знаю… Вдруг показалось, что это очень важно.
– Мой друг, – проговорил второй пилот с пафосом, – Отчизне отдадим души прекрасные порывы!
Бортинженер обрадовался:
– Вот-вот! Фу, что за память…
Он ликовал, лицо просветлело, глаза счастливо блестели. Рэмбок повернулся на голоса, спросил подозрительно:
– Что случилось?
– Пушкина начинаю забывать, – прошептал бортинженер смятенно. – Пушкина…
– Пушкина забыть – последнее дело, – согласился второй пилот. – Кого угодно можно забыть, даже как зовут президента и всю его челядь, но Пушкина… Пушкин – это… это наша совесть.
Он покосился в сторону салона. Американские коммандос сидели ровными рядами, словно вбитые в пол чугунные статуи. Рослые, налитые мускулами, нерастраченной силой, все в зеленом, даже зеленые шлемы надвинуты на глаза, странные и непонятные: с множеством приспособлений – наушниками, усилителями, ночным видением, лазерной наводкой, поляроидными щитками, так же как и уродливые комбинезоны уродливы из-за бронежилетов, одетых один на другой, множество приспособлений, сохраняющих жизнь, даже сохраняющих здоровье, позволяющих и с такой грудой полезного хлама бегать, прыгать и кувыркаться под огнем, одновременно выпуская сотни прицельных пуль в сторону противника…
Савельевский вел самолет лично. Краем глаза видел, как эти дюжие парни, не прилагая усилий и даже не поворачивая головы, переговариваются с самыми дальними из своей команды, стоит только шевельнуть губами, как микрофон уловит слабый звук, усилит и передаст именно тому, кому предназначено. Особые наушники приглушат грохот взрыва, зато голос командира донесут ясно и четко даже за сотню километров!
Зеленые комбинезоны топорщатся, ибо два бронежилета: один предохраняет от пуль, другой против пуль не спасает, зато надежно выдерживает любые осколки.