Ярость
Шрифт:
— Чероки обычно разрезали им носы. Как бы переносили щель на лицо, чтобы все в племени знали, какая часть тела навлекла на них беду.
Мои руки оторвались от колен, скользнули ниже. Я сжал мошонку и смотрел на медленно опускающуюся и поднимающуюся тень отцовского охотничьего ножа. Живот сводило судорогами. Я чувствовал, что обдую спальный мешок, если немедленно не выберусь из него.
— Разрезали им носы? — переспросил Рэнди. — Здорово придумано. Если б мы сохранили эту традицию, половина женщин Плейсервилла ходила бы с такими отметинами.
— Но не моя жена, — заметил отец. Из его голоса исчезли пьяные нотки, и смех буквально застрял в горле Рэнди.
— Разумеется,
Тень отца приложилась к тени-бутылке, отдала ее назад.
— Я бы не стал разрезать ей нос, — продолжил дискуссию Эл Латроп. — Я бы оторвал ей голову.
— И правильно, — поддержал его Хуби. — За это я и выпью.
Больше я терпеть не мог. Вылез из спальника, и тут же холодный октябрьский воздух впился в голое тело, так как, кроме трусиков, на мне ничего не было. Мой пенис хотел сжаться и уползти в живот. И еще у меня не выходила из головы мысль о том (наверное, окончательно я еще не проснулся и разговор этот воспринимал как приближающиеся шаги чудовища в темном тупике), что маленьким я частенько забирался в родительскую постель после того, как отец надевал форму и уезжал на работу в Портленд, и еще час, до завтрака, досыпал рядом с матерью.
Темнота, страх, пламя костра, тени, похожие на пляшущих колдунов. Я не хотел просыпаться в лесу, в семидесяти милях от ближайшего города, среди пьяных мужиков. Мне хотелось в постель к матери.
Я откинул полог палатки, и отец повернулся ко мне. По-прежнему с охотничьим ножом в руке. Он смотрел на меня, я — на него. Мне никогда не забыть рыжеватой щетины на его лице, охотничьей шляпы, сбитой на затылок, и ножа в руке. Разговор увял. Может, они гадали, что я услышал. Может, даже стыдились того, что успели наговорить.
— Чего тебе надо? — спросил отец, убирая нож в чехол.
— Дай ему выпить, Карл, — встрял Рэнди, и все загоготали. Эл смеялся так, что даже свалился с бревна. Он крепко нализался.
— Хочу по-маленькому, — ответил я.
— Тогда, ради Бога, не стой столбом, — буркнул отец.
Я отошел к кусту, попытался пописать. Долгое время у меня ничего не получалось. Словно мочевой пузырь что-то закупорило. Только мой маленький пенис дрожал от холода. Но наконец из него вырвалась горячая, дымящаяся струя. Когда она иссякла, я вернулся в палатку и забрался в спальный мешок. На меня никто и не посмотрел. Они говорили о войне. Все они прошли войну.
Через три дня, в последний день нашего похода, отец завалил своего оленя. Я был рядом с ним. Он уложил зверя как положено, одним выстрелом в сердце, и олень рухнул как подкошенный.
Мы подошли. Отец, счастливый, радостно улыбался. Достал нож. Я знал, что должно произойти, знал и то, что меня вытошнит, но ничего не мог изменить. Отец склонился над оленем, оттянул одну ногу, вогнал нож в живот. Резкое движение, и внутренности оленя вывалились на мох и иголки. Я отвернулся и расстался с завтраком.
Когда я поднял глаза на отца, он смотрел на меня. Молча, но в его взгляде читались презрение и разочарование. Такое не раз случалось и раньше. Я тоже ничего не сказал. А если бы смог, он услышал бы от меня: Все не так, как ты думаешь.
Больше я на охоту с отцом не ходил.
Глава 6
Эл Латроп пролистывал образцы учебников, прикидываясь, что слишком занят, чтобы поговорить со мной, когда на столе мисс Марбл зажужжал аппарат внутренней связи и она улыбнулась мне, томно и таинственно,
— Ты можешь пройти, Чарли.
Я поднялся:
— Счастливо вам продать эти учебники, Эл.
Он улыбнулся, коротко, неискренне:
— Надеюсь, что продам, Чарли, очень надеюсь.
Я прошел между большим сейфом, встроенным в стену, и обшарпанным столом мисс Марбл, держа курс на дверь с панелью из матового стекла и надписью:
ТОМАС ДЕНВЕР, ДИРЕКТОР
Открыл дверь, вошел.
Мистер Денвер вертел в руках «Охотничий рог», школьный вымпел с изображением этой самой штуковины. Высокий худой мужчина, чем-то напоминающий Джона Кэрредайна. [1] Лысый, костлявый. Руки с длинными пальцами, большущими костяшками. Узел галстука стянут вниз, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Кожа на шее вся в морщинах и покрасневшая, словно от раздражения из-за частого бритья.
1
Джон Питер Ричмонд (1906–1988) — знаменитый голливудский актер второго плана, снявшийся в десятках фильмов, в том числе и в знаменитых «Гроздьях гнева» (1940). На театральной сцене прославился исполнением главных ролей в пьесах Шекспира.
— Садись, Чарли.
Я сел, сложив руки на коленях. В этом я большой дока. Научился от отца. Через окно, за спиной мистера Денвера, я видел лужайку, но она не подбегала к самому зданию, обрывалась раньше: кабинет директора находился на самом верхнем этаже. Плохо, конечно, но и клочок веселенькой зелени мог мне помочь, как ночник помогает малышам не бояться темноты.
Мистер Денвер поставил «Охотничий рог» на стол, откинулся на спинку кресла.
— Едва ли кто мог ожидать, что все так повернется, не правда ли? — пробормотал он.
Если кто и умел бормотать, так это мистер Денвер. Проводись у нас первенство бормотальщиков, я бы поставил все свои деньги на мистера Денвера. Я отбросил волосы со лба.
Стол мистера Денвера, заваленный почище стола мисс Марбл, украшала фотография его семьи. Все сытые, ухоженные. Жена, пожалуй, полновата, а детки что два цветочка, и никакого сходства с Джоном Кэрредайном. Две маленькие девочки, обе блондинки.
— Дон Грейс закончил докладную. Она у меня с четверга, и я внимательно ознакомился с его выводами и рекомендациями. Мы понимаем серьезность проблемы, и я позволил себе смелость проконсультироваться и с Джоном Карлсоном.
— Как он? — спросил я.
— Поправляется. Думаю, через месяц выйдет на работу.
— Это уже что-то.
— В каком смысле? — Он быстро мигнул, словно ящерица.
— Я его не убил. Это уже что-то.
— Да. — Мистер Денвер пристально смотрел на меня. — А хотел бы убить?
— Нет.
Он наклонился вперед, пододвинул кресло к столу, покачал головой и начал:
— Я всякий раз ломаю голову над тем, что следует сказать, когда предстоит такой вот разговор, Чарли. И мне становится очень грустно от тех слов, которые я должен произнести. Я работаю с детьми с 1947 года, но все равно этого не понимаю. То, что я собираюсь сказать, нужно и необходимо, я это понимаю, но радости не испытываю. Потому что никак не могу взять в толк, отчего такое происходит. В 1959 году у нас учился очень умный мальчик, который избил свою одноклассницу бейсбольной битой. Разумеется, нам пришлось отправить его в исправительное учреждение в Южном Портленде. Мы от него добились только одного: она, мол, не захотела встречаться с ним. И при этом он улыбался.