Юбка
Шрифт:
Но в конце 1941 года Военное министерство, на которое и без того свалилась масса проблем, передало ведение уранового проекта Министерству образования. Ученые вздохнули с облегчением: теперь не придется нести на себе клеймо участия в военных разработках. Часть из них тайно саботировала работы, не питая к режиму теплых чувств, часть серьезно сомневалась в моральном аспекте – может ли в военное время ученый заниматься созданием атомной бомбы. Гейзенберг даже пытался через живущего в Копенгагене патриарха физики Нильса Бора договориться с американскими и английскими учеными «не привлекать внимания правительства своих стран к проведению работ по атомной бомбе».
Но было уже поздно. Как раз ученые-эмигранты
Под крылом Министерства образования работы продолжились не спеша, – уж больно велики были технические проблемы, да и расходы запредельны.
А на другом конце планеты их коллеги работали в штатном режиме. И они успели вовремя.
В момент самого сильного противостояния, когда холодная война почти уже становилась горячей и в ход шли любые средства, вдруг вспомнили про записи. Достали их из архивов и отдали в руки самым шустрым и талантливым продюсерам. Те разобрались быстро, адаптировав все это на свой лад, вот только слово ROCK решили оставить, – уж больно звучное оно было. Придав ему, правда, совсем другой смысл.
И пошло. Поверх барьеров, сквозь все границы и занавесы мир пропитывался новой философией, которая, по сути, стала новой религией. В итоге не понадобились ни ракеты, ни уран: победили ЭТИМ. Души людей были завоеваны. Планета запела, а потом и заговорила по-английски. Мода, образ жизни, мораль, развлечения – все стало другим. И в мире родилось поколение, которое решило, что так было всегда.
В послевоенном мире для Лени не осталось места. Сначала тюрьмы, потом ее пытались упрятать в сумасшедший дом, где она, если бы не счастливый случай, так и осталась бы до конца своих дней. В 49-м Лени, наконец, прошла процесс денацификации, и суд вынес постановление:
«Расследование, предпринятое в связи с госпожой Рифеншталь и касающееся ее отношений с ведущими личностями Третьего рейха, установило – в противоположность многократно распространявшимся в прессе и среди населения слухам и утверждениям, – что ни с кем из них она не имела связей, которые бы выходили за рамки деловых заданий, поручавшихся ей как деятелю культуры. Ни один свидетель, ни один факт не говорят о более тесных отношениях госпожи Рифеншталь с Гитлером. Она не занималась пропагандой в пользу НСДАП, так как всегда находилась в стороне от политики. Ее олимпийский фильм является международной акцией и исключается из состава преступления. Госпожа Рифен шталь долгое время решительно отвергала заказ на фильм о партийном съезде и вынужденно выполнила его только по настоянию и неоднократным предписаниям Гитлера. У нее не имелось намерения пропагандировать НСДАП, не возникало даже мысли, что она это делает. Задача, поставленная перед ней, имела целью создание документального, а не пропагандистского фильма. Дальнейшее признание его действенным средством пропаганды национал-социализма нельзя вменить в вину режиссеру. За рубежом
Тем не менее у Лени отняли все ее фильмы. Из берлинского хранилища, а там было почти все, американская кинодивизия вывезла все оригиналы подчистую, прихватив 400 000 метров исходников «Олимпии», рассортированных по 1426 коробкам. Их поместили в библиотеку Конгресса США и в некоторые другие учреждения, где стали внимательно изучать, готовя по ним уже своих специалистов.
У Лени уже не было дома: в ее полуразрушенной берлинской вилле жило девять нищих семей, оставшихся без крыши над головой.
У нее почти не осталось друзей – в послевоенной Германии одно ее имя внушало брезгливость и ужас.
Лени прекрасно понимала, как отвратительно стало теперь для всех зрелище свастик, марширующих штурмовиков и эсэсовцев на экране, но в тот момент, когда она их снимала, никто в мире и не думал о них как о преступниках.
У нее по-прежнему было одно желание – снимать фильмы. И здесь ее ждал главный удар: ничего не получалось, все рассыпалось в прах.
За десять послевоенных лет у нее было девять неснятых картин.
Причина выяснилась, когда окончательно был похоронен самый многообещающий проект – «Красные дьяволы», с молодым Жаном Марэ, Витторио де Сика, Ингрид Бергман и совсем еще юной Бриджит Бардо в главных ролях.
Накануне съемок кто-то опять потянул за стоп-кран. Причем на этот раз достаточно грубо: надавили на правительство Австрии, – именно в этой стране было намечено основное кинопроизводство. Отправленный инвесторами в Вену делегат для переговоров на самом высоком уровне вернулся ни с чем:
– Скорее правительство Австрии уйдет в отставку, чем будет продолжена работа над фильмом. Лени, ваши противники так сильны, что вы больше никогда не сможете работать по специальности. Ваше имя в черном списке США.
Это был приговор.
Земля горела у нее под ногами.
И она перебралась в Африку. Там она стала просто Лени. И там, наконец, обрела потерянное счастье. Она увидела столько красоты, что ее вновь переполнили впечатления, и она опять стала снимать.
Когда красота стала ускользать под натиском наступающей цивилизации, Лени нырнула под воду.
И снимала тот чудесный мир до самой смерти, прожив 101 год, как и обещала.
Так и не поняв до конца своих дней, – в какой мере, по чьей воле, из каких соображений она принесла свою жертву.
Об этой истории она никому не рассказывала.
Зачем?
Лени и так пришлось нелегко – все эти годы она только и делала, что отвечала: за то, что было, и за то, чего не было.
Лишь однажды она не выдержала.
В самом начале 70-х ей позвонили из Лондона. Попросили сфотографировать для «Санди Таймс» Мика Джаггера.