Юноша
Шрифт:
Праскухин почувствовал, как у него самого навертываются слезы.
— Пойду покурю, — сказал Александр. Ему хотелось выйти из комнаты, успокоить плачущую женщину.
— А ты здесь покури, — предложил Кузьмин.
— Могу потерпеть.
— Кури, Саша! Я бы и сам закурил, но ни одной затяжки не выношу: рвет… Что ж ты молчишь? Рассказывай, что слышно? Кого видишь?
Праскухин пожаловался, что не хватает работников.
— Ты знаешь, — сказал Ваня, — у меня есть на примете талантливый химик… Ну-ка, открой шкаф, достань из пиджака записную книжку: там записан его телефон… Я его знаю по Стеклофарфортресту.
Праскухин записал себе адрес химика.
— Еще кого-нибудь не порекомендуешь?
— Надо вспомнить… А отдел кадров разве не присылает?
— Присылает, но, во-первых, сам знаешь, этого недостаточно. И потом, хочется какое-то ядро сколотить особенно надежных.
Праскухин рассказал о профессоре В. и об Эммануиле Исааковиче.
— Перед уходом к тебе поругался с ним. Пристал, что нам нужен хороший арап.
Кузьмин улыбнулся.
— Он не плохой работник, — продолжал Праскухин, — но каждый раз с ним одна история. В нем очень живучи навыки старого хозяйчика. Вот и сегодня: «Нам нужен арап. Арап все достанет», — и Александр представил Эммануила Исааковича.
Кузьмина это смешило.
— Поскобли меня, Саша, — сказал он неожиданно, потрогав усталыми пальцами заросшую шею.
Праскухин охотно согласился его побрить. Направил бритву, намылил впалые щеки. Изображал развязного парикмахера: «Вас не беспокоит?» Когда он брил подбородок, тепловатый, нехороший запах изо рта больного напомнил о смерти. Праскухину стало невыносимо жаль Кузьмина. Молча добрил его.
Больной посмотрелся в зеркальце.
— Спасибо, — сказал он. — Терпеть не могу шершавости… Даже как-то легче стало… Ко мне заходят товарищи… бреют…
Александру дольше оставаться было тяжело.
— Я пойду, — сказал он. — Тебе ничего не надо?
— Нет… Мне ничего не нужно… Но вот что… Прикрой-ка крепче дверь…
И Кузьмин сказал, что после его смерти у него останутся двое ребят. Девочки. Надо последить, чтоб дети выросли коммунистами.
— На жену не надеюсь… Кто ее знает… Я об этом еще кой-кому говорил, вот и тебя прошу, Александр…
— Обязательно, Ваня… Но зря ты это… У тебя организм здоровый… Язва рассасывается… Я знаю много примеров…
Праскухин чувствовал, что говорит глупости и что ни одному его слову Кузьмин не верит. Больной с грустным презрением, одними белками посмотрел на Александра.
Праскухин пожал влажную руку Вани.
Он пришел домой совершенно расстроенный. Его душили слезы. Александр прислонился к стенке, зажав рукой глаза.
Он не слышал, как в полуоткрытую дверь вошла Нина. Ее поразило отчаяние в фигуре Праскухина. Она испуганно приблизилась к нему, коснулась вздрагивающего плеча.
— Александр Викторович!.. Праскухин!..
Он обернулся и, по-ребячески всхлипывая, сказал:
— У меня товарищ умирает. — Не глядя на Нину, он угрожающе добавил: — Подлая смерть! Вот еще с кем нам предстоит бороться!
Нина смотрела на него зачарованная. Ей хотелось сказать ему что-то очень нежное, но ни слова не могла выговорить. Сдавило горло, и она почувствовала слезы.
— А почему вы плачете, Нина? — спросил Праскухин.
— Я… так… Я очень устала. То есть я не то хотела сказать.
С
Им никогда не было скучно.
— Вы мне представлялись положительным героем… из театра МГСПС… Я вас боялась. А сейчас совсем не боюсь.
— Этаким железобетонным передвигающимся памятничком?.. Да? Смешно!.. А вы мне, Нина, вначале показались немного ненатуральной…
— Как это?
— Вот так: неестественно улыбались, умничали.
Нина смутилась.
— Не краснейте, — продолжал Праскухин. — Я знаю… Вы очень правдивая… Но вот вы часто нападаете на Синеокова, Фитингофа. Правильно. Их надо разоблачать, но не у себя в комнате, как это делаете вы… Фитингофы, Синеоковы имеются не только в искусстве. Они и в Центросоюзе, и у вас на фабрике. С ними надо бороться публично: на собраниях, в печати… А вы почти весь свой запал тратите в комнате. Получается, что вы от них страдаете — и нет никакой возможности бороться с этими Фитингофами. Это же неверно!
— Конечно, неверно!
— Не страдать надо, Нина, а действовать. Драться! Чтоб сломя голову, врассыпную бежали все Фитингофы, Синеоковы. Чтоб они страдали!
— Это верно, — согласилась Нина. — Я сама так думала. Во мне не хватает каких-то винтиков.
— «Винтиков, винтиков», — передразнил ее Александр, нежно улыбаясь. — Дело не в винтиках, мой прекрасный друг, а в том, что вы плохо надеетесь на свои силенки… Вас мучает неуверенность. Вам кажется, что вас не так поймут. Отсюда отчасти ненатуральность. Отсюда и ваши поиски сильного человека. Сильный человек все сделает. А вы что? «У меня винтиков не хватает…». Вы сами, Нина, должны быть тем сильным человеком. Слабых бьют… Вот, — сказал он внезапно. — «Книга — массам!» здорово очистит жизнь от приспособленцев, вульгаризаторов и мрачных идиотов.
Праскухин вскочил, у него вдохновенно блестели глаза.
— Вы понимаете, Нина, в какую крепость, в какую силу вырастет наша страна, когда мы насытим ее мыслями Маркса, Ленина, Сталина… Физика, философия, математика… все то, что еще вчера казалось страшно трудным, станет просто, как распахнуть окно. Вы представляете себе, Нина! Лучшие поэты, лучшие писатели мира войдут в наши дома наравне с хлебом и электричеством. Плохо придется, — добавил Александр с торжествующей улыбкой, — некоторым сегодняшним версификаторам. Пролетариат узнает жалких эпигонов и с отвращением отвернется… — Лицо Праскухина выразило чрезвычайную брезгливость. — То же самое произойдет с живописью, скульптурой и музыкой… Станет доступен Бетховен!
— Да, да, Саша! — У Нины тоже блестели глаза, учащенней билось сердце. — Буржуазия ограбила пролетариат. Она украла не только одежду и пищу, но и искусство и чувства. Душили нежность, любовь, наслаждение, музыку. Все это надо вернуть.
— С каждым днем все это возвращается, освобожденное от старых пут и предрассудков. Все это отвоевывается, — сказал Александр. — Никогда ранее человечество не обладало таким искусством, как мы, такими чувствами, как у нас.
Нина узкой белой рукой отвела со лба каштановый локон и задумчиво сказала: