Юноша
Шрифт:
— Мне кажется, Саша, что я уже с вами об этом говорила давным-давно.
— Так бывает, — заметил Праскухин.
Нина забыла, что приблизительно такой же разговор она вела на фронте, в коммуне, с Левашевым. Но тогда об этом можно было только мечтать, фантазировать, а сейчас это ощутительно, реально.
Они оба были заняты, но у них хватало времени пойти в театр, в музей, в Зоологический парк.
В солнечный яркий день они пришли в Зоологический парк. Нина была без шляпы, в легкой голубой блузке, с голубым галстуком. На деревьях росли клейкие листья. В пруду плавал черный лебедь, издали похожий на музыкальную
Александр и Нина смотрели зверей и птиц. Узнавали знакомых. У птицы тукан большое сходство с Эммануилом Исааковичем.
— Ну до чего похож! Точь-в-точь такие глазки.
— Сейчас мы и вас найдем, Нина.
Неожиданно потемнело. Белая молния осветила парк. Ударил гром. Рухнули своды. Деревья закачались. Первые капли дождя пулями упали на землю, взрыхляя песок. Праскухин накинул на Нинины плечи непромокаемое пальто, на голову шляпу. Они, мокрые, вбежали в ресторан. Вслед за ними вскочила на крыльцо босая женщина, держа в руках лакированные туфли.
Они заняли столик у раскрытого окна.
Ливень перестал, но небо еще в тучах. Темно. В воздухе пахло свежими огурцами.
— Время кормить зверей, — сказал Праскухин. — Что будем есть, Нина?
— А что вы больше всего любите?
— Картошку с жареным луком.
— Я тоже очень люблю картошку с жареным луком…
— Нельзя ли у вас попросить две порции картошки с жареным луком? — спросил Александр у подошедшего официанта.
— Отдельно не подаем. К ромштексу — полагается.
Они ели салат «Весна», зеленые щи с яйцом, ромштекс и мороженое.
Когда подали счет, Праскухин встревожился: у него не хватало денег расплатиться… Ничего удивительного: Александр Викторович получал триста рублей жалованья. В этом месяце он вышел из бюджета. Несколько раз ходил с Ниной в театр (брал дорогие места), уплатил членские взносы в профсоюз (трехмесячная задолженность!), покупка книг, обеды, прачка, папиросы… Ничего удивительного, если к концу месяца у него в кармане оставалось пять рублей.
— Что будем делать? — спросила тревожно Нина.
— Глупая история. У вас ничего нет?
— Ни копейки, — Нина закачала головой. — Есть, есть, я пошутила, — сказала она весело. — Мы даже можем себе позволить, — произнесла она, выделяя «позволить», — еще по одной порции мороженого. Хотите?
— Возьмите себе, а мне купите папирос.
На Майские праздники Нину ячейка послала в подшефный колхоз. Вместе с ней поехал и Праскухин.
В тот день, когда Александр и Нина вернулись в Москву, приехал Миша. Его встретили дружелюбно и радостно. Михаила раздражала заметная бодрость Праскухина. «Бодрячок!» — думал он о нем неприязненно. На Нину Миша старался не смотреть. Она ему казалась бесстыдно счастливой. Михаил хотел омрачить веселое настроение присутствующих. Он, нарочно сгущая краски, рассказывал о трудностях в Донбассе. Рабочих плохо кормят. В шахте жутко. В бараках грязно. Его слушали с недостаточным вниманием.
— Да, — сказал он громко, нагло шагая по комнате, — в Москве не знают того, что делается на местах. Многие забыли интересы рабочих. Заткнули уши ватой. Уютненько
— Сапожки у вас хороши, только ушки спрячьте, — заметил спокойно Праскухин. — Где получили сапоги?
— В школе пилотов, — ответил неохотно Миша. Он почувствовал себя оскорбленным и поспешил уйти.
Михаил не мог дольше оставаться в обществе Нины и Александра. При встречах с Ниной Миша давал понять, что он обижен. Избегал заговаривать. Она, не чувствуя за собой никакой вины, удивлялась, отчего он злится. Так продолжалось несколько дней. Вечером он сидел в комнате у Нины. Когда зашел разговор о Праскухине, Мишино лицо перекосилось от злобы и он с нескрываемым отвращением сказал, что сановники типа Праскухина его абсолютно не интересуют.
— Это твердокаменные исполнительные чинуши… Сегодня они руководят «Книга — массам!», а завтра их бросят на хлебозаготовки или в Башкирию заведовать скупо-сбытопунктом, — произнес он со злой усмешкой. — Вот и конец карьере!
Нина вспыхнула и взволнованно сказала, что Праскухиных куда ни бросай, они везде останутся полноценными коммунистами.
— Я счастлива, что дружу с Александром. Где бы он ни был — в скупопункте, в Башкирии или в Москве.
— Вы можете их боготворить и превозносить. Ваше дело, — сказал Миша, нервно чиркая спичкой. — Тем более, что тут не обходится без личных чувств.
— Вас это не касается, — заметила Нина. И как можно хладнокровней, с улыбкой произнесла: — Праскухин — главный. Это он — человек в шляпе с пером, как вы любите романтически выражаться, Миша.
— Ну еще бы! — вскочил Миша. — Автомобиль. Важное начальство. Положение. Ясно, он главный.
— Как глупо! — Нина с усталым презрением разглядывала Мишино бледное лицо, трясущиеся губы. — Как это старо и скучно!
Михаил ушел, не попрощавшись. Он вернулся на рассвете пьяным. Ему открыл дверь Праскухин.
Утром, перед уходом на службу, Александр Викторович сказал Мише, чтоб он заказал второй ключ.
— Это будет и вам и мне удобней.
— Могу вас вообще избавить от своего присутствия. Наверно, я мешаю, — заявил Миша. Он еще не вставал. Лежал и курил.
Праскухина удивил неприятный Мишин тон. И то, что Михаил уж второй раз приходит на рассвете пьяным, и то, что он в последнее время ведет себя вызывающе, требовало объяснений.
Александр не любил нудных нравоучительных разговоров, а тут еще он имел дело со взрослым человеком, с комсомольцем.
— Да, — вспомнил он вдруг и грозно спросил: — Почему вы от меня скрыли, что вас исключили из комсомола? Ясно помню — когда только приехали в Москву, то заявили, что вы комсомолец.
— Это вас не касается, — ответил враждебно Михаил и повернулся на другой бок.
После ухода Праскухина Миша перевез свои вещи к Пингвину.
Праскухин уехал на стройку «Книга — массам!» в конце июня.
Нина и Александр стояли на платформе под круглыми часами. Ее мягкая рука сжимала теплую руку Праскухина. До отхода поезда оставалось восемь минут. Вот если б Нина сейчас могла поехать с Александром! Это было бы чудесно. Но она сможет поехать только через месяц. Ее задерживала фабрика, потом необходимо оформить документы для подачи в ИКП. Нина собиралась осенью поступить в Институт красной профессуры на философское отделение.