Юрьев день
Шрифт:
– Извини меня за дурацкий вопрос. Мне непонятно …
И теоретики объясняли требуемое, но время шло и к теоретикам обращались всё реже. Дотошные прибористы выжимали теоретиков, как лимон, записывая данные в проектную документацию, Затем надобность в теоретиках возникала только в пожарных случаях, когда случалось отклонение в приборах или появлялся нерасчетный режим. Теоретики к тому времени уже рассчитывали следующую машину, о которой прибористы пока и не подозревали, и при вопросах вспоминали, поднимая глаза к потолку. А в это время в приборном части отдела в период выпуска реальных приборов («железа»,
– У нас хроническая бессонница и круглосуточный цех. А теоретики идут в это время пить пиво и есть шпикачки, – говорили прибористы, и это были самые слабые выражения, вылетающие по этому поводу из их уст. И только насущная необходимость в расчетах и светлых теоретических головах не раз сдерживала страсти. Теоретикам всегда попадало. В горячке предпусковых испытаний слово «теоретик» воспринималось не иначе как «сачок» и произносилось в сугубо ироническом смысле. Заботы о теоретиках начальника отдела и других руководителей, напоминали родительские заботы чрезвычайно перегруженных работников. Они понимают ответственность воспитания и свой родительский долг. Они желают выкроить минутку. Но вот беда, этой минутки нет, как правило.
Урезанное внимание неизбежно порождало урезанные возможности. В командировки теоретиков не посылали. От конференций их (где им, казалось, быть сам бог велел) старались отговорить: «Там ничего интересного. Вот если бы вы поехали с докладом, а так не стоит». И на ТП ездили одни прибористы. Вот почему, как ни ворчал про себя Маэстро, и он сам, и окружающие, конечно, понимали, что ему в этом удивительно повезло.
И потому в утро отлёта, когда всё уже было решено, и он спешил с чемоданчиком к автобусу, в его душе играла светлая музыка. Внезапно она становилась торжественной и неземной, как, скажем, «Полёт валькирий» Вагнера. Ему хотелось даже, чтобы всё было не так, чтобы гремели вдоль его пути литавры, чтобы люди, останавливаясь на минуту, кланялись, кивали, прощально махали рукой. А он шёл бы среди них немного смущенный, гордый, как говорится, оказанным доверием, помахивая чемоданчиком в одной руке и плащом в другой. Но люди озабоченно спешили по делам. Для них это было обычное будничное утро, и не с кем было ему перекинуться взглядом, поделиться возбуждающей радостью, сказать на худой конец короткое «пока».
В автобусе, как назло, у него не оказалось мелочи. Он долго шарил по карманам. «Хорошенькая история. Этого только не доставало. Как безбилетника заберут».
Автобус был пуст, такие недавно пустили без кондуктора. Он показал водителю трешку – самое мелкое, дождался, что тот, заметив, отрицательно кивнул, затем уселся на высокое сидение над колесом.
Автобус медленно трясся, створки двери его дребезжали, и теперь, когда хлопоты были позади, Маэстро казалось, что вот так, с тряской и дребезжанием, под автобусный шум въезжает он в своё немудреное счастье.
Посреди дороги водитель остановил машину и вошел в салон.
– Бери билет.
– Так мельче нет.
– Выходи.
– Опаздываю, пойми.
– Не моё дело, выходи.
– Лучше штраф возьми.
– Не мое дело.
– Сейчас войдут, разменяю и расплачусь.
Он даже к кассе стал, демонстрируя готовность, но тут случилось непостижимое. Автобус тряхнуло, ноги Маэстро вдруг оторвались от пола, а мгновенье спустя он уже лежал на полу. Остаток пути он оттирался захваченной газетой, да грозил водителю, хорошо хоть не видел себя со стороны.
У проходной ему нужно было пересесть в другой автобус, служебный, идущий на аэродром. Автобус уже стоял у рыжих, широких дверей проходной. Он был стареньким, пузатым, окрашенным до половины в желтый, а ниже в голубой цвет. Шофера за рулем не было. Маэстро походил взад-вперед по аллейке, ведущей к проходной. Вдоль аллеи тянулись молодые тополя и ясени, которые так обрубили весной, что они пугали обрубками и их называли «ужасами войны». Одни из них двинулись в рост, выбросив тонкие пуки побегов, другие так и остались без листвы. И не ясно было: корчевать их или оставить до следующей весны?
Когда он подошел к автобусу, возле него стояли хмурый шофер и широкоплечий (на таких, как говорится, землю пахать) мужчина с полным лицом, улыбающийся одними глазами.
– Зайцев? – спросил улыбчивый человек.
– Зайцев, – ответил Маэстро. По машине этой он никого не знал и потому назвал себе собеседника для определённости мордастым.
– Спасибо, что не опоздал, – сказал мордастый, словно знали они друг друга давным-давно и расстались от силы вчера.
– Ну, шеф, шуруй свою керосинку.
Шофёр ответил не сразу, не торопясь. По тону его можно было понять, что ему «вот так» уже надоела горячка, а сам он, по натуре своей, не склонен спешить и не намерен поощрять всяких до этого дела любителей.
– У меня трое записано, – сказал он и попинал колесо.
– Третий кто?
Но шофёр не ответил и вокруг машины пошёл, всем видом показывая, что ему наплевать.
– Как твоя фамилия?
– Нефёдов, – хмуро и неохотно ответил шофер.
– Сейчас провентилируем, – словно не замечая, сказал мордастый и быстрым шагом ушел к проходной. Когда он вернулся, шофёр уже сидел на своем высоком кожаном кресле, глядел вперед, облокотясь на баранку, и сосредоточенно молчал.
– Лобанова ждём? – спросил его весёлый попутчик.
– А что? – насторожился шофер.
– Не будет его.
– Чего не будет?
– Лобанов четырехчасовым полетит. И давай-ка, слазь со своего драндулета, звони, выясняй. Я с референтом Главного говорил?
– Не знаю я никаких референтов, – лениво сказал шофер. – У вас своё начальство, у меня своё.
– Опоздаем, чудак.
– У меня трое записано.
– Ну, давай так. Ты звони в гараж, а я позвоню, чтобы позвонили туда.
– А в листе кто исправит?
– Я исправлю.
Но всё это не влияло на настроение Маэстро. Ему даже было смешно: такой, мол, упорный попался шофер. В автобусе он устроился поудобнее, и начал думать, как прилетит на ТП, и всё будет не так, как он себе представляет. Хуже или лучше, но иначе. Разве мог он, например, представить себе такого занудистого шофера вместо обычных спокойных и исполнительных. Между тем мордастый сумел разговорить шофера, и Маэстро стал вслушиваться в их разговор, хмыкая себе под нос.