Юродивый
Шрифт:
Выжить мне удалось довольно просто. Сначала повезло тем, что я попал в имение своего однофамильца, как позже выяснилось моего прямого предка. Потом проявились способности к медицине, давшие возможность недурно зарабатывать…
…Тележные колеса стучали по неровностям дороги. Я проглотил горькую слюну, заполнившую рот и позвал спину ямщика:
— Эй, ты куда меня везешь?!
Спина не откликнулась. Она была серой, в старом армяке, над которым возвышалась островерхая
— Мужик, куда мы едем? — попробовал я зайти с другого конца. — В Москву?
Ответа, как и прежде не последовало. Нужно было определяться и попытаться что-нибудь предпринять, не просто же так лежать в прелой соломе, слушать однообразный скрип несмазанных колес и ждать, чем все это кончится. Я попробовал пошевелить пальцами, проверяя, как надежно меня связали. Пальцы не слушались, вернее, я их вообще не чувствовал. Это говорило о том, что скрутили меня крепко, и в кистях нет кровообращения.
Примерно в такую же передрягу я уже попадал в 1901 году. Тогда я был вынужден бежать из двадцать первого века, спасаясь и от продажных властей и от бандитов. Перемещаться во времени пришлось на не апробированном аппарате. «Пронзая просторы времени», я потерял сознание, и свалился посередине поля. Местные крестьяне, увидев невесть откуда появившегося человека, связали меня по рукам и нога и повезли сдавать начальству. Тогда все обошлось. Впрочем, тогда и время было другое и врагов у меня столько не было. Теперь все получалось похоже, но при других обстоятельствах.
— Но! Залетная! — вдруг, закричал ямщик высоким, каким-то не мужским, а скорее высоким женским голосом, словно демонстрируя, что если не со слухом, то с речью у него все в порядке.
— Эй, земляк, — опять позвал я, — куда мы едем?
Ямщик сидел на облучке как каменный.
— Дай воды! Слышишь, остолоп, я к тебе обращаюсь!
Увы, и эти мои призывы остались без ответа. Тогда я закрыл глаза и попытался расслабиться и отвлечься от мучительной тряски и продольной тележной жерди, о которую, когда колеса прыгали по ухабам, гулко бился голова.
«Хорошо в такой ситуации индийским йогам, отключится и ни о чем не думает, а тут, болит все тело, в голове сплошная каша», — размышлял я, и попытался представить себя на мягком диване, в уютном кабинете с книгой в руке.
Представить это не удалось, вдруг телегу так тряхнуло на колдобине, что я отключился безо всякого самовнушения. Очнулся, когда мы уже стояли. Едва я осторожно приоткрыл глаза, как сверху показалось чье-то незнакомое лицо: борода до глаз, красная шапка до бровей, внимательные глаза. Я смежил веки, подсматривал сквозь ресницы.
— Да он живой ли? — спросили полные красные губы, обнажая крупные желтоватые зубы.
— Живой, живой, Харитон Тимофеевич, — ответил заискивающим дискантом возница. — Надысь голос подавал.
—
— В колодки его забить или как?
— Пока не нужно, а там посмотрим, — распорядился красными губами бородатый.
Надо мной наклонился возница, которого я только теперь увидел. У него оказалось круглое, изъеденное оспинами лицо, заросшее какими-то клочками редких волос. Он принялся развязывать веревку, не обращая на меня никакого внимания.
Я молчал, позволяя ему ворочать себя с боку на бок. Наконец он вытянул из-под меня последний конец веревки и начал сматывать ее в аккуратный моток.
— Кузьма, — обратился он к кому-то невидимому мной со дна телеги, — помоги мужика вытащить, мне одному не справиться.
Подошел еще один участник действия. Он посмотрел на меня сверху вниз припухшими будто со сна глазами.
— Здоровый, — оценил он мое распростертое тело, — надо бы от греха подальше, забить в колодки.
— Харитон не велел, — равнодушно откликнулся возница. — Мне что больше всех надо?
Мужики подхватили меня, один под мышки, второй за ноги и с натугой перевалили через борт повозки. Я расслабил тело, безжизненно запрокидывал голову, обвисал руками, словом, как мог правдоподобно, симулировал бессознательное состояние.
— Тяжелый, анафема, — отдуваясь, пожаловался женоподобный возница, — всю дорогу ко мне приставал, сразу видно дурак дураком, даже не понял куда попал.
Они небрежно опустили меня на траву и теперь, отдыхая от натуги, мирно беседовали.
— Где его словили? — поинтересовался тот, которого возница называл Кузьмой.
— На дороге, Пантелей повалил. Ловок он, собака, за два дня, считай, с десяток беглых поймал.
— Этот тоже беглый? Что-то он на крестьянина не похож.
— Кто их разберет, которые беглые, которые просто бродяги, — небрежно ответил рябой возчик.
Когда я услышал разговор и понял, что попал к этим людям случайно, как беглый крестьянин, у меня сразу отлегло от сердца. Отбиться от боярских наймитов было значительно сложнее, чем от доморощенных стражников, водворяющих крепостных крестьян их владельцам. Однако показывать, что ко мне вернулось сознание, все-таки не спешил, продолжал неподвижно лежать на земле.
Дальше мужики повели разговор о своем. Сначала я ничего не понимал, речью они владели плохо, говорили косноязычно и употребляли слишком много слов, не имеющих отношения к делу, так что смысл разговора для непосвященного человека терялся. К тому же мне было не до подслушивания пустопорожней болтовни. Голова раскалывалась от пульсирующей боли, все в ней ощущалось каким-то зыбким, студенисто-трясущимся и страшно было представить, что когда-то придется вставать, делать усилия, что-то предпринимать.