За городом
Шрифт:
Он приподнял свою соломенную шляпу с широкими полями и пошел большими шагами по убранной щебнем дорожке, между тем как вдова, прищурив глаза, смотрела ему вслед. Она была сама удивлена тем, что чем больше доктор был похож на мужчину и чем больше он выказывал настойчивости, тем больше он ей нравился. Это было безрассудно с ее стороны и противоречило всем ее принципам, но так было на самом деле и этого нельзя было изменить никакими доводами.
Доктор, запыхавшийся и сердитый, вошел в комнату и сел читать газету. Ида ушла отсюда, и отдаленные звуки ее охотничьего
— Милая моя Клара! — воскликнул он, — ты разорвала свою юбку.
Его дочь засмеялась и поправила свою юбку. Он увидал, к своему ужасу, красный плюш кресла на том месте, где должно было быть ее платье.
— Да она вся разорвана! — воскликнул он. — Что такое ты делала?
— Дорогой папа! — сказала она, — разве вы можете понять что-нибудь в тайнах дамского туалета. Это — юбка-панталоны.
Тогда он увидал, что она была действительно сшита таким фасоном и что на его дочери было надето что-то вроде широких и очень длинных панталон.
— Это будет очень удобно для моих морских сапогов, — пояснила она.
Ее отец грустно покачал головой.
— Это не нравилось бы твоей дорогой маме, Клара, — сказал он.
Это была такая минута, в которую заговор мог быть открыт. В его кротком упреке и упоминании о матери было что-то такое, что у нее навернулись на глазах слезы, и через минуту она, наверное, бросилась бы перед ним на колени и во всем ему призналась, но вдруг дверь растворилась настежь и в комнату вбежала вприпрыжку Ида. На ней была надета серая юбка, такая же короткая, как та, которую носила миссис Уэстмакот; она приподняла ее с обеих сторон руками и начала танцевать вокруг мебели.
— Я точно танцовщица из «Gaite»! — воскликнула она. — Быть на сцене, да это, должно быть, такая прелесть! Вы не можете себе представить, как удобно такое платье, папа. В нем чувствуешь себя так свободно! А не правда ли, что Клара прелестна?
— Ступай сейчас же в свою комнату и сними его! — закричал громовым голосом доктор. — Я называю это в высшей степени неприличным, и ни одна из моих дочерей не должна носить таких платьев.
— Что вы говорите, папа? Это неприлично? Да ведь я сняла этот фасон с миссис Уэстмакот.
— Я повторяю, что это неприлично. Да и твое платье, Клара, тоже неприлично! Вы ведете себя самым непозволительным образом. Вы хотите выгнать меня из дому. Я поеду в город, в клуб. У меня в моем собственном доме нет ни комфорта, ни душевного спокойствия. Я не могу более выносить этого. Может быть, я нынче вечером вернусь домой поздно — я должен быть на заседании медицинского общества. Но когда я вернусь, я надеюсь, что вы одумаетесь и поймете, как неприлично ваше поведение, и стряхнете с себя то вредное влияние, благодаря которому так изменилось ваше поведение за последнее время.
Он схватил свою шляпу, захлопнул за собою дверь столовой, и через несколько минут
— Победа, Клара, победа! — воскликнула Ида, все еще делая пируэты вокруг мебели. — Ты слышала, что он сказал? Вредное влияние. Разве ты не понимаешь, что это значит, Клара? Отчего ты сидишь там такая бледная и мрачная? Отчего ты не встанешь и не потанцуешь?
— О, как я буду рада, когда все это кончится, Ида! Мне так неприятно огорчать его. Конечно, теперь он убедился в том, что вовсе не весело жить с реформаторами.
— Он уже убедился в этом, Клара. Но надо дать ему еще один маленький урок. Мы не должны рисковать всем в эту последнюю минуту.
— Что же ты хочешь еще сделать, Ида? О, не делай чего-нибудь ужасного! Я чувствую, что мы уже и так зашли слишком далеко.
— О, мы можем прекрасно разыграть эту комедию! Видишь ли, мы с тобой обе помолвлены, и это облегчает нам дело. Гарольд сделает для тебя то, о чем ты его попросишь, особенно, если ты объяснишь ему причину, а мой Чарльз сделает это, не спрашивая даже о причине. Ведь ты знаешь, что думает миссис Уэстмакот о скромности молодых девушек? Это только жеманство, аффектация, остаток темных веков зенаны. Ведь она так говорила, не правда ли?
— Ну, так что же?
— Мы должны приложить это к делу. Мы показываем все другие ее взгляды на практике, и не должны уклоняться и от этого последнего.
— Но что же ты хочешь сделать? О, не смотри так лукаво, Ида! Ты похожа на какую-то маленькую злую фею с твоими золотистыми волосами и с бегающими глазами, в которых виден злой умысел. Я так и знаю, что ты предложишь что-нибудь ужасное!
— У нас будет сегодня вечером маленький ужин.
— У нас? Ужин!
— Почему же нет? Ведь молодые люди дают же ужины. Отчего же не могут пригласить на ужин молодые девушки?
— Но кого же мы пригласим?
— Как кого? Разумеется Гарольда и Чарльза!
— А адмирала и миссис Гей-Денвер?
— О, нет! Это уже выйдет по-старомодному. Мы должны быть вполне современными девушками, Клара.
— Но что же мы подадим им за ужином?
— О, что-нибудь хорошенькое, что можно было бы приготовить скоро и что напоминало бы о кутеже. Погоди! Шампанское, конечно… и устрицы. Устрицы, и этого будет довольно. В романах все, кто ведет себя дурно, пьют шампанское и едят устрицы. А потом их не надо приготовлять. Много ли у тебя карманных денег, Клара?
— У меня три фунта стерлингов.
— А у меня один. Четыре фунта стерлингов. Но я совсем не знаю, сколько стоит шампанское. А ты знаешь?
— Не имею об этом ни малейшего понятия.
— Сколько устриц может съесть один мужчина?
— Право, не знаю.
— Я напишу Чарльзу и спрошу у него. Нет, я не буду ему писать. Я спрошу у Джэн. Позвони ей, Клара. Она была кухаркой и, наверно, это знает.
Джэн, подвергнутая перекрестному допросу, сказала только одно, что это зависит от джентльмена и от устриц. Но соединенный совет в кухне решил, что будет за глаза довольно трех дюжин.